Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин

— Не жив, — сказал я. — Но поклонюсь.

Из города я вышел в сумерках, с поясом на плече и доспехом в мешке под мышкой, переночевал с Вирром и Агатой, потому что уже слишком привык, а на утро вернулся в Измалково, зайдя с другого конца города.

На самой окраине, у последних дворов, стоял колодец. У колодца возился старик. Древний, согнутый почти пополам, в полушубке не по росту. Он вытянул ведро, перелил в одно из двух, стоящих на земле, взялся за оба и не смог разогнуться.

Я подошел и забрал у него ведра. Он не спорил.

— Вот спасибо, сынок. — Голос у него был тонкий, с присвистом. — Вон та калитка, зеленая. Раньше я их по четыре носил, а нынче и два не мои.

Двор у него был маленький, чистый, с поленницей под навесом. Дом старый, в три окна, осевший на один угол. На подоконнике спал кот — такой же древний, как хозяин. Я поставил ведра на крыльцо.

— А ты чей будешь? — спросил он, разглядывая меня снизу. — Нездешний. Здешних я всех знаю.

— Издалека, дед. Работник. Иду на юг наниматься.

— На юг, — повторил он. — Что же, на юге хорошо, тепло. Садись отдохни, я тебе квасу вынесу. За ведра.

Квас был кислый, холодный, с хреном. Приятно бодрил. Мы сели на ступеньку (он повыше, я пониже, при этом моя голова все равно оказалась выше его) и некоторое время молчали. Спешить нам обоим было некуда, по крайней мере, он так думал.

— Давно тут живете? — спросил я.

— Родился тут. В этом самом доме, только крыша тогда была соломенная. Восемьдесят четвертый год пошел.

— Значит, всякое застали. Как тут было раньше, дедушка? Мне в трактире вчера наговорили разного, я и не понял, чему верить.

Он ответил не сразу. Глянул на калитку, на пустую улицу за ней, на соседский забор.

— В трактире молодые, — сказал он. — Что они знают? Им в школе рассказали, они и повторяют.

— А ты сам помнишь?

— Помню, сынок. При великих господах хорошо было. — Он сказал это совсем просто, как говорят про погоду. — Не то чтобы мы с ними за одним столом ели, врать не стану. Господа и есть господа. Но не было вот этого: «Мы Лопухинские!», «А мы Серебряковские!» — тьфу! И границ не было. Да и налоги пониже были, потому как никто ни с кем не соревновался из-за размера небесных флотилий. Ну и, чего уж там, сила у великих господ была не чета нынешним родам. Помню, один раз я увидел, вот провалиться мне на месте, если совру, как над этим самым домом раскололось небо! Посреди чистого дня по небосводу прошла трещина от края до края, а за трещиной звезды! Посреди белого дня! Я тогда совсем мелкий был, мне потом староста рассказал, что это пара великих господ что-то не поделила и в битве сошлась. Ты представляешь⁈

— Не представляю, — честно ответил я.

Какая это была стадия, интересно?

— Здешние были господа? Или тоже присланные?

— Здешние. Самые что ни на есть. Они тут были всегда, сколько земля стоит. Отец мой у них работал, и дед работал. Лечили даром, если к ним прийти. Отца моего так вылечили, когда его деревом придавило, он потом еще сорок лет прожил.

— И какие они были?

— Люди как люди, — он пожал плечами. — Почти все рослые и крепкие, вот прям как ты. У этих ведь не разберешь, насколько силен, так, с виду, понимаешь меня?

Я держал кружку обеими руками и глядел в нее, потому что глядеть на старика сейчас было нельзя. Волнение он прочел бы сразу. Он говорил о моем роде.

Первый человек за всю мою жизнь, говоривший о нем по собственной памяти и так подробно. Его отец стриг им яблони. Они лечили даром простой люд, не жестили с податями, сохраняли стабильность. Иногда дрались на горячую голову, но, как бы, а кто нет?

— А где они жили, господа? — спросил я. — Тут, в уезде?

Старик засмеялся.

— Какое в уезде⁈ Далеко на юге, там где Ядро-море. Ну, вообще, конечно, по всей планете жили, но там была их самая главная точка. Туда каждый год отовсюду корабли летали — видимо, на какой-то их семейный сбор. Мы мальчишками на крышу лазили глядеть, как они идут: высоко-высоко, все в одну сторону…

Он замолчал. Рот у него остался приоткрытым, и я почти услышал, как он перебирает сказанное слово за словом и понимает, что разболтался.

— А где конкретнее на юге, дед? — спросил я, но явно слишком быстро.

— Нигде. — Он поднялся, хватаясь за перила. Руки у него затряслись. — Старый я, заговариваюсь. Ты чей, говоришь? Откуда ты?

— Работник я, дед. Я же сказал.

— Работник. — Он глядел на меня уже по-другому, и мне захотелось провалиться сквозь крыльцо. — За такие вопросы, сынок, раньше люди пропадали. Приходили ночью, и нет человека. При мне пропадали, вот с этой улицы. Троих знал. Иди, откуда пришел, и от себя, и от меня грех отведи.

— Дед, я никому…

— Иди!

Он ушел в дом, не оглянувшись, и дверь за ним стукнула.

Потом одна за другой закрылись все ставни, хотя стояло ясное утро. Я понимал, что стучать нельзя, что любое мое слово через эти ставни сделает только хуже, но все равно постоял еще, глядя на спящего кота. Потом поставил кружку на ступеньку и вышел за зеленую калитку.

Хватило одного торопливого вопроса, чтобы человек, минуту назад угощавший меня квасом, увидел во мне угрозу своей жизни. Осторожности я выучился у Червина, у Орлов, у главы Кости. Но терпения так ни у кого и не набрался.

Закрыл глаза, представляя карту мира. Ядро-море, скорее всего, то самое огромное внутреннее море материка Гнездо. Официальное название моря было просто Тихое. Но я не исключал, что его переименовали после гонений и что старик сказал правильное название.

Но в том море не было ничего. Ни единого кусочка суши. Конечно, Практики уровня Ясеневых вполне могли бы возвести себе обиталище хоть в чистом небе, но мне все-таки казалось, что у такого рода должна была быть в буквальном смысле родная земля. Может быть, дом рода где-то на берегу? Это было очень расплывчато, но уже лучше, чем искать по всей планете.

* * *

Панкратов-двор нашелся на южном тракте, в двух ночах пути от Измалкова. Я вышел к нему под вечер, не особенно успешно потратив весь прошлый и