Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Мужик, тебе чего?

— Я пытаюсь понять, был ли я здесь.

Мужчина посмотрел на Ларису.

— Лар, закрой дверь.

— Подождите, — сказал Максим. — У вас дети есть?

— А тебе зачем?

— Просто скажите.

Лариса почему-то ответила:

— Дочь. В общаге. Слава богу.

— Вы её ждёте домой?

Мужчина усмехнулся:

— Когда деньги кончатся — сама приедет.

Лариса резко ударила его пультом по плечу.

— Не говори так.

— А что?

— Она не только за деньгами приезжает.

— Ну да, ещё постирать.

— Саша!

В этом коротком обмене было всё, чего не хватало городу: живое раздражение, любовь, усталость, плохая шутка, страх, что ребёнок уедет и вернётся только за чистыми носками. Максим вдруг почувствовал к ним странную нежность. Они были настоящие. Даже здесь. Город мог быть вылизан, записи могли быть стерты, но люди всё равно протекали через щели.

— Позвоните ей, — сказал Максим.

— Кому? — Лариса нахмурилась.

— Дочери. Не из-за денег. Просто так.

Саша фыркнул.

— Очередной святой с лестничной клетки.

Лариса смотрела на Максима дольше, чем нужно. Потом сказала:

— Закрывай, Саш. Холодно.

Дверь закрылась. Щёлкнули замки.

Максим остался на площадке. Зинаида Павловна стояла у лифта и смотрела на него с банкой огурцов в руках.

— Не пустили?

— Нет.

— Правильно. Сейчас людей в квартиру пускать нельзя. Мало ли кто у тебя там детство найдёт.

— Здесь правда не было лифта.

— Может, вам повезло, а вы жалуетесь.

Он спустился по лестнице. Лестница хотя бы была настоящая: бетонная, с железными перилами, холодная. На третьем этаже дверь приоткрылась, выглянул мальчик лет восьми в пижаме с динозаврами. Посмотрел на Максима, потом на Зинаиду Павловну.

— Баб Зин, это кто?

— Никто, Артёмка. Домой.

Максим застыл.

— Как его зовут?

— Артём, — сказала Зинаида Павловна. — А что?

Мальчик скрылся за дверью. Имя ударило в грудь. Не потому что редкое. Артёмов вокруг больше, чем выбоин на трассе. Но здесь, в городе, где отсутствовала запись о его отцовстве, имя чужого ребёнка прозвучало как насмешка.

На улице стало темнее. Во дворе горели фонари. Женщины на скамейке ушли. Голуби исчезли. У подъезда теперь стоял подросток с рюкзаком и курил электронную сигарету, выпуская сладкий пар. Максим подошёл к машине. На лобовом стекле под дворником лежала бумажка. Он снял её. Не штраф. Не реклама. Маленький бланк, похожий на уведомление из МФЦ.

УВЕДОМЛЕНИЕ О НЕОБЯЗАТЕЛЬНОСТИ ПРИСУТСТВИЯ

Гражданин: Коротков Максим Игоревич

Статус в городе Северск-2: не ожидается

Семейные связи: не подтверждены

Долги эмоционального характера: списаны при условии отказа от восстановления

Преимущество: отсутствие боли от непринятых звонков, неисполненных обещаний, поздних приездов

Недостаток: отсутствие вас в жизни тех, кому вы могли быть нужны

Внизу были две строки для подписи:

Согласен с отсутствием

Оспариваю отсутствие

Максим стоял под фонарём и смотрел на бумагу. Слова расплывались от злости и страха: предложение было слишком честным. Вот он, идеальный маршрут без боли — мир, где его не ждут. Никто не звонит, не спрашивает, почему он не приехал и зачем обещал. Нет матери у окна, сына, который считает минуты до восьми, бывшей жены с её «не обещай — сделай», отца с письмом в бардачке, Дрона с вертолётом. Нет долгов, вины, боли. Только аккуратный город и пустое место на фотографии.

Он почти засмеялся. Нервно, зло.

— Вот значит как, — сказал он. — Не быть — это у вас услуга?

Навигатор ответил из салона, хотя окна были закрыты:

— Отказ от значимости снижает нагрузку.

— Значимость — это и есть нагрузка.

— Да.

— И ты предлагаешь мне списать себя?

— Предлагается выбор.

Он сел в машину, захлопнул дверь. В салоне стало тесно. Максим положил уведомление на руль. На пассажирском сиденье лежала фотография. Пустая. Отец без сына. Он взял её и снова посмотрел. Место рядом с отцом было всё ещё пустым. Рука отца лежала на крыше машины. Не на плече мальчика. На металле. Слишком понятная замена.

Телефон завибрировал. Невозможно — сеть не работала. Но экран загорелся. Входящий вызов: Рита.

Максим ответил мгновенно.

— Рита?

На том конце была тишина. Потом её голос. Далёкий, с помехами.

— Максим, ты где?

— Я… — Он посмотрел в окно на двор, который был его и не его. — Я не знаю.

— Артём написал, что ты не отвечаешь.

— Я отвечал. То есть… здесь связь…

— Он испугался.

Эта фраза была хуже всех уведомлений. Не «злится», не «обиделся», не «опять ты». Испугался. Сын испугался. Значит, связь была. Значит, где-то настоящий Артём всё ещё смотрел в телефон и ждал не идеального отца, а хотя бы живого.

— Дай его, — сказал Максим.

— Он у себя. Я сейчас…

В трубке зашуршало. Потом голос Артёма:

— Пап?

Максим закрыл глаза.

— Я здесь.

— Ты пропал.

— Знаю. Прости. Я в странном месте.

— Ты попал в аварию?

— Нет.

— Ты врёшь?

— Не сейчас.

Пауза. Очень короткая, но в ней поместилось много прежних обманов.

— Ты точно едешь? — спросил Артём.

Максим посмотрел на уведомление. Согласен с отсутствием. Оспариваю отсутствие. Ручки не было. Подпись, видимо, надо было поставить чем-то другим.

— Да, — сказал он. — Я точно еду. И я… Артём, слушай меня. Если я снова начну исчезать, ты имеешь право злиться. Не ждать красиво. Не делать вид, что нормально. Злиться. Говорить. Писать. Требовать.

— Мам говорит, требовать бесполезно.

— Мама часто права. Но я хочу, чтобы стало не бесполезно.

— Это опять обещание?

— Да. И я боюсь его давать. Потому что могу не справиться. Но если не дам, я останусь здесь.

— Где здесь?

Максим посмотрел на пустой двор, на чистую площадку, на дом, где его не было.

— Там, где меня никто не ждёт.

Артём молчал. Потом сказал:

— Я жду.

Город, кажется, дрогнул. Не как при землетрясении. Тише. Будто где-то в стене пошла трещина, настоящая, нормальная, человеческая. Фонарь над машиной мигнул. В подъезде хлопнула дверь. Где-то заплакал ребёнок. Женский голос крикнул: «Да иду я, иду!» — раздражённо и живо. Синяя чистота города дала первую протечку.

Максим взял уведомление. На строке Оспариваю отсутствие проступило чёрное пятно, как будто бумага