Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Слышала, — она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом вздохнула. — Подумай ещё о том, сколько из них, тех, кто в этих эшелонах придёт, к нам по второму кругу попадёт. Кого-то ты уже спас, здесь, или в Харькове, или в поезде Панасенко. Кого-то те твои таблетки от диареи спасли, кого-то — присыпка и мази от грибка и гниения ступней, осенью ещё. Кого-то, в отличие от тех фашистов из того полка СС, про который по радио передавали, не зажрали вши, и не скосил тиф.

Об этом я тоже думал. Не имея статистики, прикидывать примерно, сколько частей и соединений Красной Армии сохранили боеспособность от перечисленного Оксаной, было без толку. Но подробности и детали мне были ни к чему. Мне вполне хватило того, что из пяти военачальников, названных в сводке Левитаном, я лично знал двоих, Ершакова и Костенко. И довольно близко. Практически изнутри.

— И что? — пожать плечами с недоумением удалось почти убедительно, хоть она и поморщилась. Ну да, той, кто с детства играла в домашнем театре, да ещё перед такими зрителями, раскусить моё дилетантство было проще простого. — Красная Армия всех сильней, от тайги до морей, в этом нет и не может быть никаких сомнений.

— Николин, я сейчас ударю, — предупредила жена. — Я не для того заводила патефон, чтоб слушать то, что можно было петь и без музыки.

Пластинка, будто подслушав её, оборвала звучание, и стальная Оксана Пална, привычно сообщив про мать и угол с ногами, завертела ручку снова.

— И как ты хочешь жить дальше? — не дождавшись звучания, начала она.

— Долго и счастливо, как в сказке! — В этом у меня сомнений не было никаких. В том, как это получится и получится ли вообще — были, и серьёзные. — С любимой женой и работой, которая у нас одна на двоих.

— Жена или работа? — опасно сощурилась она.

— Обе! — решительно рубанул рукой я. — Это я у вас обеих один, как… один, в общем!

На мой решительный взгляд вниз Оксана фыркнула, не выдержав.

— Поэтому меня надо беречь, холить и лелеять! А не мучать расспросами, как последний Айболит. И тогда я, нужный, полезный и со всех сторон, — я повторил взгляд, — положительный, стану работать ещё эффективнее.

— Да куда уж, — с игривым сомнением склонила голову жена, проследив направление моего взгляда. — И не положительный, а, скорее, на… стоящий.

— Это непринципиально, — заявил я решительно. — Принципиально то, что если слаженную операционную бригаду разбивать, ждать нормальной или даже приемлемой работы будет довольно опрометчиво. А люди, с которыми я говорил, не производят впечатление тех, кто планирует совершать подобные поступки. Или позволять другим.

— Это угрозы, Николин? — шутливо удивилась Оксана. — Намекаешь на то, что если я тебя брошу, то подвергну советскую медицину страшной опасности?

— Я не угрожаю, Оксь, — почему-то подумалось вдруг о том, что тёмная ночь, песню о которой ещё не спел Марк Бернес, ночь известия о нашем наступлении, к шуткам не особо располагала. — Я прямо говорю, тебе и всем остальным. Разделять семью Николиных контрпродуктивно.

Фраза прозвучала резко и даже грубовато в тишине, прерываемой хрипом крутившейся пластинки. Песня снова закончилась.

— Потому что если что-то случится… если нас с тобой действительно разлучат, — продолжал я уже тише, — ты должна знать: я найду тебя, где бы ты ни была. Найду и верну. Потому что мы с тобой как те голуби, неразлучники. Или лебеди.

— Лебеди? — она подняла бровь.

— Они выбирают пару раз и навсегда. И если один погибает, второй тоже долго не живёт. Вот и мы так. И никакие приказы, кем бы они ни были отданы, этого не изменят.

Она уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как вздрагивают её плечи. Гладя её по волосам, пахшим ландышем, по спине, чувствовал, как неохотно успокаивалось её дыхание. И тихо, почти шёпотом, запел ей на ухо песню, которую слышал когда-то давно, в другой жизни. Про лебедей. Про то, как они летели над землёй, и как это важно, чтобы рядом была та, единственная. Эту песню очень любила моя мама.

Оксана вцепилась в меня ещё сильнее, рыдания, едва начавшие затихать, стали громче. Она плакала и плакала, но я не останавливал её. Потому что иногда даже невероятно сильному и собранному человеку нужно просто выплакаться, чтобы потом идти, работать, жить самому и спасать чужие жизни дальше. Оставаясь для всех такой же стальной, к образу которой все давно привыкли. Для всех, кроме одного, главного, того, с кем можно было не играть.

— Товарищи! Комендант вокзала передал: ожидается прибытие трёх эшелонов почти в одно время. Прибытие даже одного — серьёзное испытание для врача, для сестры, для санитара. Сегодня каждому из нас нужно показать самый высокий класс.

Я говорил медленно, твёрдо, но спокойно. Хоть это и давалось нелегко после только что завершившегося совещания, где снова от медицины были мы с Покровским, Банкин от железнодорожников, хоть его и дёргали поминутно вбегавшие свои, Березин от НКВД и товарищ Травин. Первый секретарь Тамбовского горкома ВКП(б).

До него я с товарищами из горкома пересекался только постольку-поскольку, ни одного практически не знал. Ну, не считая товарища Машкина, доставленного в наш госпиталь тогда после бомбёжки, на ход которой он зачем-то решил посмотреть в окно, своими глазами. Которые остались при нём редким чудом, как и способности говорить, слышать, да и в принципе жить. Пройди пара осколков стекла иначе — способности были бы утрачены все. Его, бедолагу, и после снятия швов ждали сюрпризы. У ворот «четырёхсотого», «не допускаемые вовнутрь ввиду строжайшего карантину», как говорили с каменными мордами ребята Мальцева, товарища второго секретаря дожидались родная жена, жена двоюродная, и ещё две гражданки, степень родства с которыми никто не уточнял, но ясно было, что ждали Машкина все четыре женщины с огромным пролетарским нетерпением. И это был, наверное, первый на моей памяти случай, когда Николай Сергеевич Покровский, опытнейший врач, поддался уговорам больного. Но не в части «оставьте меня ещё хоть на денёчек тут, заради Христа!», как неожиданно умолял дрожащим голосом матёрый партработник, а в части вывоза второго секретаря в кузове с грязным бельём в прачечную, даруя возможность оправившемуся от ран, нанесённых «отравленным» осколком, кобелю избежать позора. А он, позор, был бы таким,