Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Объяснять ей, что за дырка, не нужно: она её видела. Рука у неё перестаёт тянуть. Кира кивает, зачерпывает ложку и подносит Коршу к губам, другой ладонью придерживая ему затылок.[C7] Он глотает, потом просит ещё.

— Вот и пей, — говорит Кира, тихо, ему одному. — Вот и живой. Слышишь? Живой. — На последнем слове голос у неё садится, и вторую ложку она подносит, только когда справляется с ним

Садимся у костра перед избушкой, когда уже темнеет. Лом у огня, на корточках. Ушак на бревне, вытянув больную ногу. Ярина рядом с Кирой. Грач сидит в дверях избушки, привалившись к косяку, отсюда ему слышно. Тур в углу за его спиной, связанный, лежит лицом к нам.

Говорить начинаю я, потому что считал я.

— Без меня и без Киры камни — просто камни, — говорю. — Ни зарядить, ни лечить ими некому.

Никто не отвечает.

— А дома Зорик без камня, — говорю. — И дед. Девятый день.

Кира смотрит в огонь. Руки у неё лежат на коленях, пальцы сцеплены так, что побелели костяшки.

— Нести Корша сейчас нельзя, — говорит она. — Растрясём.

— Значит, Корш остаётся. И все, кто не дойдёт.

— Я остаюсь, — говорит Лом. Больше ничего не говорит.

Грач в дверях кивает.

— Лом один целый, — говорит он. — Воды натаскает, дров. Лес знает. Идите.

Кира поднимает глаза на меня.

—Я домой, — говорит она. — Сегодня же. Хоть одна, а пойду, Зорик там один, сердцем чую спешить надо.

— Зорика возьму с собой, — говорит она дальше, уже Грачу, — и вернусь. Сюда. С ним вместе. Тут лечить вас буду, а он при мне.

Ярина молчит, смотрит то на Киру, то на меня. Потом говорит, быстро, пока не перебили:

— Возьмите меня. Мне домой. Узнать, жив ли отец.

Лом поднимает на неё глаза и снова смотрит в огонь. Грач пожимает плечом.

— Иди, девка. Нам тут Лома хватит.

Кира встаёт и уходит в избушку, к нарам, и через минуту оттуда слышно, как она велит Коршу не шевелиться. Ярина идёт за ней.

Ушак сидит на бревне, обхватив больное колено. Грач смотрит на него из дверей долго, как смотрел у реки на Корша.

— Ты чего своим ухо-то отгрыз? — говорит он.

Ушак не сразу поднимает голову.

— Какие они мне теперь свои, — говорит он.

Грач ждёт. Ушак трёт колено ладонью и смотрит в огонь.

— Мы с Коршем у неё в бахче лежали, — говорит он. — День целый. Она шьёт, а мы слушаем. Как у вас тут. Дом всей деревней ставят. Дети едят каждый день. Не за добычу — просто так едят. Потом ночью в шалаше Корш со мной говорил. Долго. Как жить правильно, как нет. У нас в стойбище — кто сильней, тот и прав, у кого нож, тот и берёт. А тут никто не берёт. Работают все. Честней выходит.

Лом подкладывает ветку в огонь. Ушак говорит дальше, тише:

— А потом Гнус его доской. Сзади. Свой своего. Он лёг, не шевелится, и Дёма даже не глянул. Я думал, убили. Я тогда и понял, что уйду от них. Да как уйдёшь — они Киру несут, связанную. Бросить её и уйти? Шёл с ними и не знал, чего делать. — А у гряды гляжу — Корш живой. С Дёмой бьётся. Я и сделал, что смог.

Грач молчит. Потом отлипает от косяка и смотрит на Ушака сверху, так же долго.

— Ухо ладно, — говорит он. — Камни ты правильно утащил.

Ушак опускает голову. Грач уходит внутрь, к нарам.

* * *

Кира лечит всех до глубокой ночи.

Сначала Корша, долго, держит камень у него над животом, пока у неё самой не начинают дрожать руки. Потом Грача. Потом Ушака и Тура. Я сижу у печи с кристаллом на колене и доливаю её камень, когда она его протягивает, не глядя. Потом восстанавливающий. Вешаю его на Корша[C8] до полного расхода, доливаю, кладу на Грача, доливаю, на Ушака. На дисплее 219.

Ярина собирает узелок: полоски солонины, горсть крупы в тряпице, бурдюк. Котелок оставляет им, себе не берёт.

Лом стоит у двери.

— Воду ему ложкой, — говорит ему Кира. — Больше ничего. Грачу мох менять утром и вечером, мох в той низинке, у ручья, белый. Отвар я оставила, грей и давай всем.

— Понял, — говорит Лом.

Корш на нарах открывает глаза, когда Кира наклоняется к нему в последний раз. Смотрит на неё мутно, долго.

— Иди, — говорит он.

Кира кладёт ладонь ему на лоб и держит дольше, чем нужно, чтобы проверить жар, и говорит тихо, ему одному: «Вернусь. Слышишь? Дождись меня». Потом выпрямляется и выходит первой, не оглядываясь.[C9]

Выходим в темноту.

* * *

Кира ведёт. Я вижу её спину, пока мы у костра, потом она уходит за деревья, и дальше я вижу только, что впереди что-то темнее темноты. Она не останавливается и не оглядывается. Ставит ногу, как днём, быстро и ровно, будто знает каждый корень. Иногда она останавливается, и тогда в темноте слышно, как часто она дышит, а потом снова шуршит впереди. Один раз до меня долетает её шёпот, не нам: «Потерпи, маленький. Потерпи, я иду».[C10]

Я иду, как шёл в ту первую ночь к гряде: посох вперёд, нащупать, потом ногу. Ярина держится сзади за мой рукав. Когда я спотыкаюсь, она дёргается вслед, и мы оба едва не падаем.

— Кира, — зову я. — Помедленней.

— Под ноги гляди, — отвечает она из темноты. Шаг она не сбавляет. Но через минуту шорох впереди затихает, приближается, и Кира, вернувшись, находит в темноте мою руку и берет меня за нее: «Держись, раз не видишь. И не отпускай».

Лес вокруг звучит, как звучит всегда ночью: ухает сова, в подлеске шуршит и замирает. Где-то далеко, в стороне, откуда мы пришли, ещё тянет болотом, и фон давит на грудь привычной тяжестью. Через час она становится легче. Ещё через час я замечаю, что дышу во всю грудь, и болотного запаха нет. Мы уходим от топи. Куда именно, я не знаю. Знает Кира.

*