Иван Великий - Михаил Шерр

Вот хорошо, когда тебе семнадцать. Ничего не болит. И даже то, что должно болеть тоже.

Помню, что меня, помимо всего прочего, в сорок третьем кони тоже хорошо так помяли, когда я в запасной полк в итоге угодил. И тогда рёбра болели. Даже не так, БОЛЕЛИ! Непрестанно днем и ночью две недели, и только через месяц всё стихло.

А сейчас прошло всего каких-то две недели после моего, как бы это сказать, вселения в сию бренную плоть, и считай как новенький!

Ну да, Иван (или я, да я, точно я) парень здоровый, не только ростом, он просто здоровый! Порода у нынешних Рюриковичей, корень если по местному, крепкий. Конечно свою роль сыграло омовение в освященной воде, после которого появилось ощущение абсолютного здоровья и конечно мастерство ключницы матушки, которая распорядилась два раза в день поить меня какими-то чудодейственными отварами трав.

Но в итоге я вот уже часов десять качаюсь в седле и мне очень хорошо!

Выехали затемно, как и обещали. Двор проснулся раньше нас: жгли лучины, свечи полагаются не всем, ругались у поварни, перевязывали обоз. Увязали его ещё с вечера, но когда Челяднин проверил, оказалось что не так, и теперь переделывали. Федор Михайлович теперь стоит над душой и грозится нерадивых лично кнутом наградить.

Ездят здесь не отрядом. Ездят поездом, в который входит всё разом. Сотня конной стражи или сторожи, как сейчас говорят. Обоз с дарами: два постава ипрского сукна, серебро, меха и отдельно кони в поводу. Повара, постельничий, спальники, стольники походная поварня со своим штатом и различные запасы в дорогу.

Слова карета на Руси еще нет, в ходу коломыга. Но оно не несет того негативного значения и оттенка какой у этого слова появится значительно позже. Я конечно собираюсь ехать верхом, но две колымаги всё равно в поезде есть, одна на всякий случай для меня, другая для походного священника. Негоже духовному лицу трястись в седле, пусть едет с удобствами и молитвы к Господу возносит.

Гонцы, ушли вперёд ещё вчера, чтобы по станам знали, кого кормить и сколько. Тихо такое проехать не может, да и не надо: тайный гость у чужого государя читается скверно.

Головой сотни отец поставил Ощеру. Ивана Васильевича Ощеру, из Сорокоумовых, человека лет сорока с небольшим, который одиннадцать лет назад был в свите у Троицы, когда отца брали. Он с той поры при охране и, по-моему, ничем другим уже не занимается.

Сотню он смотрел лично после Басёнока, и люди последнего всё сделали правильно коней перековали. станы у Ощеры расписаны на бумажке, которую он не разворачивает, потому что помнит наизусть. Её наличие показатель важности моей миссии. Бумага сейчас огромная ценность и просто так её никому не выделяют.

Мой старый и верный Федор тоже со мной, ему пытались предъявить претензии за случившееся со мной на Оке. Но я столь категорично сказал, что он будет как всегда последнее время рядом со мной, что все умолкли, даже отец только покрутил головой.

При дарах, кормах и прочим хозяйством поезда шёл Фёдор Михайлович Челяднин. Тот самый, который на водосвятии вёл Великого Князя по помосту вполголоса: ступень, государь, камень, ровно пошло. Отец отдал его мне на две недели, и я понимал, зачем. Челяднин ехал не дары считать, а контролировать как мелочи делаются, те которыми мне негоже заниматься, так как теперь мои занятия только государственные дела.

А для меня это знак, знак того, что теперь я буду не просто присутствовать на боярских сидениях и приемах послов, а буду во всем этом активно участвовать.

Молодых со мной было трое.

Иван Тучко, из Морозовых, лет двадцати пяти, тяжёлый, спокойный, говорит мало и по делу. Яков Захарьич Кошкин, чуть постарше, из тех Кошкиных, что четыре поколения служат без единой измены и, кажется, сами этим слегка утомлены. И Иван Руно, худой, быстроглазый, из тех, кто в двадцать лет уже знает всё про всех.

Все трое хотя и постарше, но принадлежат моему поколению. В думе моих ровесников нет ни одного, там сидят люди отца, сорок и старше. А эти трое пока никто: новики при поезде, возят чужие грамотки и держат чужих коней.

Через десять лет один из них возьмёт Казань, второй сядет наместником в Новгороде, а третий пойдёт вниз по Волге рейдом, какого тут ещё не делали. Я знаю который, но им этого не скажу. И главная причина в том, что скорее всего реальная история будет очень даже другой.

Ещё с нами ехал поп Селиван, невысокий, кривоногий, с хорошим голосом и зубами, которыми он наверное может и железо сокрушить. Это главная причина почему я взял его. Терпеть не могу собеседников с больными зубами, просто фикс идея. Он весь первый переход дремал в седле и я распорядился ему сесть во вторую колымагу, не хватало еще чтобы он свалился с седла и что-нибудь понял в своем организме.

Дорога вышла из посадов часа через полтора, и началось поле.

Рожь в основном стояла, но кое-где уже и лежала. Половина сжата, половина ещё нет, и на всей этой половине с рассвета работали.

Жнут в основном бабы, мужики только кое-где, в основном там где рожь была сильной. Делают это серпом, согнувшись, левой забирают горсть, правой режут и тут же вяжут в снопы. Разгибаются редко. За ними идут мужики, кое-где вяжут снопы и ставят суслоны (суслон — снопы, сложенные шалашом, колосом вверх, чтобы досыхало), но в основном заняты тем что стараются их сразу же увозить. Мальчишки бегают с водой и на подхвате. Работают от света до света, и первого августа этой работе ровно две недели осталось до конца, если Бог даст погоду.

Погоду он давал. Пятая неделя без дождя, а рожь еше в поле, и сушь ей теперь не враг, а друг. Об этом я подумал и для себя отметил: сушь ещё скажется, но не хлебом.

Поле шло по обе стороны версту, потом совсем крохотный перелесок, следом еще два, лес и опять поле.

Между полями стояли деревни.

«Деревня» сегодня значит совсем не то, что это в моем двадцатом веке, где это улица изб, колодец, а за околицей выгон. Ничего этого сейчас нет.

Деревни в этом веке часто один или два двора. Пять уже много. Под них