Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Три года тому назад она была не просто изнасилована. Потому, что попыталась не смолчать, потому, что отчаянно пыталась добиться хоть какой-то правды, от неё отвернулись абсолютно все. Родные, потупив глаза, которые, возможно, и сочувствовали, но скоро трусливо открестились, заявив, что у них больше нет ни дочери, ни внучки, заклеймив её блудницей, лишь бы не навлечь на семью гнев сильных мира сего.
Другие — даже те девки, с которыми она ещё вчера по вечерам гуляла и пела песни, — теперь лишь крутили пальцем у виска, все они искренне считали её дурой. Ведь пойти жаловаться на такого уважаемого человека и в одночасье лишиться всего — как так? Бьет, — значит, любит. Вот такая мораль, между прочим, вполне распространенная.
Но для меня, хладнокровно изучающего прошлое Агриппины, уже стало очевидным и другое: эта дамочка тоже вела себя далеко не лучшим образом. Было время, когда она была очередной содержанкой Буримова, тогда-то у неё и завелись легкие деньги. И тогда она крутила носом, с презрением глядя на бывших товарок. Никому не помогла, задирала подбородок и высокомерно со всеми рассорилась.
Так что я был почти уверен в мотивах, которые сейчас ею двигали. С одной стороны — уязвленное тщеславие. Оно, может, и забилось куда-то на самые глухие задворки её души, но всё ещё существовало и в любой момент могло взять верх. А с другой — голый, прагматичный здравый смысл. В конце концов, она вполне могла цинично надеяться на то, что Буримов, испугавшись огласки, захочет пресечь скандал на корню и сам предложит ей немало денег за молчание.
Моими стараниями этот скот уже постепенно оказывался вне нормального общества. Он становился словно прокаженным, хотя вокруг, как мухи на мед, всё ещё крутились те, кто хотел сыграть на его положении и продолжал по привычке лебезить перед человеком, имеющим много денег.
Но я понимал, что если в этот разгорающийся костер сейчас не добавить сухих дров, или, говоря проще, не плеснуть бензинчику, то пламя очень скоро затухнет, и все мои труды пойдут прахом. А вот эта мадам, которой пьяный Буримов когда-то сломал ногу — да так страшно, что кость не срослась нормальным образом, навсегда превратив её в хромую калеку, — она может стать моим главным оружием. Она поможет сделать Буримова окончательным изгоем в публичном пространстве.
Я даже не рассчитывал на то, что получится упечь его глубоко и надолго в острог. У таких всегда хватит золота, чтобы откупиться от судейских. Но вот имя… Я сознательно, методично направлял все свои удары именно на то, чтобы опорочить его репутацию окончательно и бесповоротно.
Чтобы ни один уважающий себя делец в городе больше не захотел иметь с ним никаких коммерческих отношений. Для него это означало полный крах. Вся его финансовая и торговая империя рухнет, как карточный домик, когда от него начнут стремительно уходить партнеры, когда на бирже он станет абсолютно нерукопожатным. Нынешнее купечество — народ суровый: слово своё они держат крепко, а за честь и деловое имя пекутся, порой, куда больше, чем спесивые дворяне.
Мы находились в огромном, мрачном бараке. Его нутро было условно разделено на «комнаты» лишь тяжелыми, плотными тканями, зачастую замусоленными и протёртыми до дыр. Вот такое вот убогое зонирование откровенно гнилого строения. Глядя на эти щелястые стены, я даже ума не мог приложить, как это убожество вообще может отапливаться в зимний период. Ну а поглядеть на то, куда ходят в туалет… Ужасное место.
Для меня эта картина стала наглядной, бьющей по глазам демонстрацией того, как ещё хуже могут жить люди. И это служило отличной дополнительной мотивацией: не терять хватку, стиснуть зубы и не переставать зарабатывать деньги. Только так я мог сохранить возможность снимать своё новое жилище — относительно добротный дом в три комнаты, где можно было даже обустроить небольшую отдельную спальню. Как по мне, на данный момент это был предел мечтаний для моего семейства.
Между прочим, скоро они должны были приехать. Мать недавно прислала письмо, в котором даже не намекала, а говорила прямым текстом: жить у родственников без каких-либо серьёзных средств стало крайне затруднительно. Она писала, что если я пришлю хотя бы несколько рублей, то именно эти деньги смогут на пару дней вновь зажечь «пожар теплых родственных отношений».
Но смысла посылать деньги я не видел. Тем более, время сейчас такое, что мгновенно их не переведешь. А вот то, что за эти средства они могут приехать ко мне — посчитал вполне разумным выходом. Хватит им скитаться.
Те деньги, что у меня водились, я пустил в оборот. Можно сказать, даже нанял себе личную охрану: по крайней мере, могучий Степан и ещё трое крепких рабочих за вполне символическую, по моему мнению, сумму согласились помогать тем ребятам, которые в моей растущей банде хоть чего-то стоили как реальные бойцы.
Мои размышления прервал звук. Где-то совсем рядом, буквально в четырёх-пяти метрах за грязной занавеской, начала ритмично и хрипло постанывать женщина. Вертеп, да и только.
— Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? — спросил я, переходя на едва различимый шепот.
Я уже прекрасно понимал, что в этом клоповнике нас могут подслушать. Барак обладал какой-то дьявольской акустикой. Казалось, если чихнут в одном конце этого длинного коридора, на другом конце люди проснутся от грохота. Это было поистине ужасное, смрадное помещение, чьи гнилые стены физически давили на психику, высасывая из людей последние остатки воли.
Агриппина сразу поняла, на что я намекаю, еще когда я только пришел к ней, даже не начинал предметного разговора. Мы ведь, по сути, уже обсуждали ее положение. Она дошла до такой степени отчаяния, что была готова даже торговать собственным телом, пойти на панель, лишь бы не сдохнуть с голоду. Но крошечный ребенок, сутками не слезающий с материнских рук, не позволял ей сделать даже этого. Помогать ей было некому, все отвернулись. Это было самое настоящее, беспросветное дно.
— Мне уже всё равно, что станет со мной. Но мой сын… он должен жить, — ее голос дрогнул, но в глазах блеснула лихорадочная решимость. — И я не знаю, какую клятву с тебя взять, чтобы это было именно так.
— Я даю тебе слово, — твердо и решительно произнес я, глядя прямо в ее впалые глаза.
Хотя где-то глубоко