41 - ый год. Часть 3 - Виталий Егоренков

— Нам бы продуктов купить или сменять на что-то полезное, — попросил я. — А так не совсем уж они иждивенцы, стараются грибы-ягоды собирать, рыбалка нас сильно выручает.

— Может вам заодно и молодёжь боевая в партизаны нужна? — спросил Иван Дормидонтович с хитрым взглядом.

— Нужна, очень нужна, только вот совсем детей не надо. Успеют ещё повоевать. — сказал я. — Боюсь, что эта война надолго.

Селянин задумался:

— С продуктами у нас сложно, немцы забрали все излишки. Оставили ровно столько чтобы нам не помереть с голода.

Хотя несколько соседей подумывают о переезде в Минск к родственникам, туда им много продуктов не увезти, а немецкие марки пригодятся на новом месте для обустройства. Так что они какие-то запасы перед отъездом с удовольствием продадут.

А вот боевой молодёжи в районе хватает даже с избытком. Вам бы их к себе забрать, а то стали ходить по сёлам разные пропагандисты. Кто-то в полицию вербует за хороший паёк, кто-то на работу в Германию за большие деньги. Там, мол, хорошая работа, подальше от войны и возможность приобщиться к развитой арийской культуре.

Кто-то пока думает, кто-то добровольно согласился, польстившись обещаниями сытой жизни, а пару сотен парней и девушек, активных комсомольцев, загребли насильно. Боятся немцы, что к вам сбегут. Держат их возле железнодорожной станции на старом складе под замком и охраной.

Я задумался:

— А давно загребли?

— Дня четыре уж как. — ответил селянин, посчитав на пальцах.

— И что до сих пор не нашли возможность выделить состав чтобы отправить в Германию? — подивился я, опасаясь ловушки.

Мы ведь с евреями тоже, когда вытаскивали их из лагеря, едва выскользнули из мощной западни.

— Так часть уже увезли. — ответил Иван Дормидонтович с грустным видом. — Они их на партии разбивают. По мере возможности отправляют.

— Считаю, что нужно попробовать отбить молодёжь, товарищ командир, — вмешался в разговор взволнованный комиссар.

Я скептически скривился:

— Посмотрим поглядим. А велика ли там охрана?

— Десяток фрицев с пулемётом, — быстро ответил селянин и взмолился. — Товарищ командир, нужно выручать ребят. Большинство из них не хотят работать на фрицев.

— Зачем же немцы тогда их забрали?

— У них специальности нужные для фрицев: токари, электрики, строители. В Германии, говорят, из-за мобилизации нехватка рабочих рук. — объяснил селянин. — Не хотелось бы чтобы сгинули эти ребята на чужбине. Они хорошие, некоторых лично знаю, золото, а не молодёжь.

— Хорошо, — решил я, — попробуем их выручить. Заодно будет нам источник для пополнения бойцов.

А сам обратился к Голосу за советом и информацией.

— Разумеется, разумный, это ловушка. — ответил мне помощник архитекторов реальности. — Но не только. Немцам действительно настоятельно требуются рабочие руки в Германии. Среди двух сотен собранных молодых специалистов есть аж десятка два завербованных абвером и гестапо агентов.

Если партизаны отобьют эту группу, то шпионы должны стучать в гестапо здесь, если не отобьют, то в Германии будут помогать контролировать остальных своих коллег за дополнительный паёк. Голод очень хорошо стимулирует ваш вид.

— А дополнительных засад в этой операции немцы не планируют? — уточнил я.

— Нет, здесь у них игра в долгую, с желанием накрыть партизанские центры принятия решений. — уверенно ответил Голос. — Поэтому засадных полков пока не предвидится. А вот подсадных уток, как я уже говорил, немцы приготовили с запасом.

— Так это же хорошо, даже прекрасно. В эту игру можно играть в обе стороны. — обрадовался я.

Мы всех выявленных агентов гестапо и немецкой разведки в своих рядах берегли едва ли не сильнее чем докторов и поварих. Через них мы сливали противнику заковыристую дезинформацию, например, довольно сильно преувеличивали плотность и широту минных полей вокруг своих баз, заставляя егерей не лезть слишком глубоко в наши леса. Или очень сильно приукрашивали результаты от ночных бомбежек наших партизанских лесов, заставляя тем самым вдохновенных призрачными успехами шишек Люфтваффе едва не ежедневно гонять по два десятка самолётов бестолку бомбардировать бескрайние белорусские леса. Они-то считали, что каждый налёт уничтожает нас десятками, если не сотнями.

Разумеется, эта игра лишь капля в море, но эти двадцать самолетов здесь в Беларуси — минус двадцать самолётов там под Москвой и Ленинградом. А там на Востоке реально нашим сейчас тяжело.

Кроме того, мы существенно завышали свою реальную численность, заставляя фрицев держать здесь больше сил для блокады партизанских баз.

Мы как-то прикинули с партизанскими командирами, что немцы выделили на полдивизии больше чтобы нас хоть как-то сдерживать и контролировать, чем было нужно исходя из нашей реальной численности. Тоже не так много, но кому-то где-то там под Ленинградом или Москвой станет немножко хоть чуточку, но полегче.

С подсадной уткой в нашем отряде, красноармейцем Чижиковым, вообще произошла комическая ситуация, правда закончившаяся небольшой трагедией.

Мне несколько раз очень сердито докладывали разные партизаны про то что мой заместитель Прибытько оказывает Чижикову непонятную ничем необоснованную протекцию. В опасные вылазки не отправляет, бережёт как сына родного.

Когда странность этой ситуации стала доходить даже до самого Чижикова, пришлось брать этого парня под белые рученьки, арестовывать и выделять ему отдельную землянку чтобы товарищи по отряду его не прибили за предательство.

После долгого вдумчивого общения, когда он сдал все свои контакты, шифры и прочую шпионскую атрибутику, пришлось Чижикова расстрелять.

Мне было в принципе его жалко. Чижиков не был идейным врагом советской власти или СССР, скорее наоборот, просто он был сломлен нечеловеческими условиями содержания и голодом в концентрационном лагере. Его громадная ошибка, после того как попал в партизанский отряд, что он не признался в вербовке врагом. Если бы покаялся смог бы сохранить жизнь и получить возможность искупить измену в бою.

Перед расстрелом Чижиков очень сильно просил оставить ему жизнь и дать возможность искупить свою вину кровью, но получил категорический отказ. Здесь он сам виноват. Признался бы сам честно в вербовке, то заслужил бы право с достоинством умереть за родину.

После нескольких месяцев в партизанском отряде я, постоянно видя смерти своих и чужих, довольно сильно зачерствел сердцем. Поэтому приговор на расстрел, вынесенный трибуналом с комиссаром во главе, я утвердил не колеблясь. Земля ему стекловатой.

Перед тем как получить несколько пуль от своих товарищей Чижиков пытался разжалобить партизан своими слезами и рассказами как над ним издевались в плену, ползал на коленях, вымаливая прощение.

Только зря он старался, большинство наших бойцов тоже прошли сквозь концентрационные лагеря, и их там тоже не пирогами кормили и по головке не гладили. Вместо жалости только брезгливость вызвал.

После расстрела комиссар долго и страстно рассказывал бойцам, что