АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.

— Что за герб? — спросил я.

— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.

Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…

— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?

— Да, — кивнул я.

— В гостиной есть одно местечко за буфетом, — продолжил Сычев. — Спрячетесь там. Если все пойдет по плану, то когда я передам вам бумаги, вам нужно будет внимательнейшим образом прочитать. И сложить точно как и было. Понятно?

— Да, — кивнул я. Сычев снова быстро оглянулся.

— Сделать это нужно будет очень быстро, едва ли у вас будет даже четверть часа, — сказал он. — Нужно будет прочитать и запомнить. И после, когда мы выйдем, пересказать все мне. Особенно обращать внимание на… Нет-нет, ни на что конкретно. Считайте, что все содержимое бумаг важно. Понятно?

— Да, — в третий раз кивнул я.

— Вот и прекрасно, — Сычев попытался рассмеяться, но смех вышел нервным и неестественным.

— Вы боитесь, господин Сычев, — сказал я. — На этом приеме нас ждет что-то опасное, о чем вы мне не говорите?

— Не твое дело! — резко сорвался Сычев, но быстро овладел собой. — Прошу прощения, у меня вчера был тяжелый день. Просто… нервы. Дело тонкое. Никакой опасности нас там не ждет, уверяю вас. Разве что умереть от обжорства. Ну что, вы готовы?

— Конечно, господин Сычев, — я снова кивнул. Что-то с ним определенно было не так. Возможно, у него случился неприятный разговор с Морозовым, и у этого разговора были последствия, которые я и наблюдаю сейчас на его лице. А может это было и нечто иное. В любом случае, я не собирался отказываться от этой затеи, если мне нужно убедить его в том, что мне можно доверять.

Однако совет «смотреть в оба» я намерен был исполнять по-своему.

Он поднял воротник и быстрым шагом двинулся в сторону управы. Я двинулся следом, приотстав на пару шагов, как и полагалось бессловесному письмоводителю. Я оглянулся. Из-за посеревшей от дождя статуи показалась вихрастая макушка Митяя. Тот показал мне большой палец. Мол, все слышал, я тут.

Подъезд к управе был ярко освещен. Вдоль широкого гранитного крыльца, по обе стороны от массивных дубовых дверей, горели керосиновые фонари на чугунных столбах. Над дверьми, крест-накрест перетянутый алой лентой, висел огромный венок из лавровых листьев и еловых лап, перевитых бумажными цветами. С каждой стороны у дверей застыли по два городовых в парадных шинелях, с бляхами, начищенными до солнечного блеска, в белых перчатках. Они стояли навытяжку, провожая взглядами каждого поднимающегося по ступеням гостя, и вид у них был такой, словно они ожидали, что к крыльцу вот-вот подкатит карета с самим государем-императором.

Сычев остановился у афишной тумбы и с тенью былой расслабленности подпер ее плечом. Гости прибывали один за другим, кто-то в пролетках, кто-то пешим ходом. Каждый поднимался по ступеням неторопливо, с чувством собственной значимости, и исчезал в ярко освещенном проеме, предварительно кивнув швейцару — дородному детине в ливрее с галунами, который стоял на верхней ступени, чуть расставив ноги.

К четверти девятого поток гостей иссяк. Городовые чуть расслабились, даже взялись переговариваться. Швейцар присел на приступочку и закурил.

— Пора, — сказал Сычев.

Мы вышли из-за тумбы и быстрым шагом двинулись к крыльцу.

Швейцар встал в дверях, загораживая их собой. Это был детина саженного роста, в темно-зеленой ливрее с медными пуговицами, которые на его груди натянулись так, что казалось, вот-вот отскочат. Лицо широкое, малоподвижное, с вислыми усами и набрякшими веками. Он неспешно перевел на нас маленькие, заплывшие глаза и опустил поперек прохода ручищу в белой перчатке.

— Ваши приглашения, господа?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.

Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:

— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.

И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.

Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:

— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.

— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?

Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.

— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.

В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.

Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная