Диггер - Александр Науменко

Я проводил его взглядом и повернулся к Егору.

— Семилетняя девочка, — произнёс я тихо.

— Знаю, — ответил брат, потирая переносицу. — Но не оставлять же их здесь.

— Замедлит нас.

— Замедлит. И что?

Я промолчал. Он прав. И что. Что я предлагаю, оставить ребёнка на станции, где неизвестно сколько продержится освещение, где вода закончится через день, где нет ни еды, ни медикаментов, ни связи? Я мотнул головой, прогоняя мысль.

А потом какое-то время обдумывал согласие Жилы, взять этих людей. Он не хотел нянькаться с ними, но возможно… Только возможно на это повлияла семья Лёхи. Да, я слышал, что он был женат и у него была маленькая дочка. Вот только где они сейчас? Он об этом даже не заикался.

Пока мы ждали, произошла сцена, которая врезалась в память и осталась там, как осколок стекла в ступне.

К Жиле подошёл ещё один мужчина. Среднего роста, коренастый, в грязном синем пуховике и вязаной шапке. Лицо обыкновенное, из тех, что видишь в метро каждый день и забываешь через секунду. Но глаза выдавали. Красные, воспалённые, с тем особенным блеском, который бывает у человека, который не спал долгое время и уже не вполне контролирует себя.

— Слышь, командир, — начал он, остановившись перед Жилой. — Тут такое дело.

Жила поднял на него глаза. Спокойно, без интереса.

— Я в тоннеле нашёл кое-что. Когда те первые уходили, ну, та группа, с усатым. Они бросили рюкзак. Тяжёлый.

— И?

— Там банки. Тушёнка, каша. Штук двадцать. И вода, три бутылки. Из магаза местного. Вон оттуда.

Жила посмотрел на него внимательнее.

— Где рюкзак?

— Спрятал. В нише, за второй колонной, если в тоннель войти. Никто не видел.

— Спрятал, — повторил Жила. — Один.

Мужчина замялся. Переступил с ноги на ногу, поправил шапку.

— Ну да. Тут же, если раздать, на всех не хватит. А у меня жена и двое детей. Малые совсем, три года и пять.

— И что ты хочешь от меня?

— Возьми нас с собой. Меня, жену, детей. А я тушёнку поделю. Половину нам, половину вашей группе. А? По-честному.

Жила молчал. Смотрел на мужчину тем своим взглядом, от которого собеседники обычно начинали нервничать. Не злым, не осуждающим. Пустым. Как смотрят на предмет, решая, нужен он или нет.

— Детям три и пять, — произнёс Жила.

— Да.

— По коллекторам не пройдут. Шкуродёры, вода, перепады. Невозможно.

— Я их понесу. На себе.

— Двоих? По шкуродёру?

Мужчина сглотнул. Понимание проступило на его лице, медленно, как проступает вода через ткань.

— А если… — запнулся он, — если не по коллекторам? Другой дорогой?

— Другой нет. Есть тоннели метро, но они частично затоплены и фон выше. Коллекторы безопаснее, но сложнее.

Мужчина стоял, и я видел, как внутри него что-то ломается. Не с треском, не с грохотом. Тихо, как ломается тонкая ветка под снегом. Он понимал, что Жила прав. И понимал, что его дети не пройдут. И понимал, что он не может оставить их.

— Тогда… — начал он и не закончил.

Жила встал. Подошёл к мужчине, положил руку ему на плечо. Жест, которого я от него не ожидал. Короткий, сухой.

— Забери консервы. Все, не половину, а все. Раздай людям на станции. Детям в первую очередь. Потом матерям. Потом остальным. И держись здесь, здесь глубоко, фон низкий. Через несколько дней фон на поверхности снизится, и можно будет попробовать подняться. Не геройствуй, не лезь наверх раньше времени. Жди.

— Чего ждать?

— Не знаю. Может, спасателей, может, чудес.

Мужчина смотрел на Жилу. Его губы шевелились, но слов не было.

— Спасибо, — выдавил он наконец.

— Не за что. Иди.

Мужчина повернулся и пошёл обратно, к своей семье, в глубь станции. Его спина в синем пуховике удалялась, и я подумал, что этот человек только что принял решение, которое стоило ему дороже всего, чем он владел. Решение остаться. Не ради себя, а ради тех, кого не мог взять с собой.

А вот почему Лёха одну семью согласился взять, а другую нет, я понятия не имел. Скорее всего причина сразу в двух детях. С одним легче. Оба родителя могут помогать друг другу, а с двумя детьми, которые и по возрасту меньше, так не получится.

Жила сел обратно. Лицо непроницаемое, как обычно. Но пальцы, сцепленные на коленях, побелели в суставах.

Крот, наблюдавший со стороны, негромко произнёс:

— Лёх.

— Чего.

— Ничего. Просто.

И замолчал. Но в этом «просто» уместилось больше, чем в любом слове.

Час ожидания я провёл, просто наблюдая. Станция выглядела как муравейник после наводнения. Все привычные структуры поведения рухнули, но люди пытались выстроить новые, на ощупь, интуитивно. В одном конце платформы мужчина средних лет, в очках и свитере, организовал что-то вроде импровизированного медпункта. Он раскладывал на куске ткани пластыри, бинты, йод, собранные у людей по карманам и сумочкам. Рядом сидела женщина с рассечённым лбом, и мужчина обрабатывал рану осторожными, неумелыми движениями.

В центре платформы собралась группа человек из десяти. Стояли кругом, говорили. Я различил обрывки:

«… эвакуация должна быть, они обязаны…»

«… какая эвакуация, Боря, куда? Ты видел, что наверху? ..»

«… не знаем мы, что наверху, слухи одни…»

«… Сергей поднимался, сказал, всё горит, всё…»

«… Сергей мог преувеличить, он и раньше…»

«… да какое преувеличить, ты тряску чувствовал? Это не газ рванул, это…»

Голоса наплывали друг на друга, перебивали, спорили. Никто никого не слушал. Каждый говорил в пустоту, выталкивая из себя страх словами, как выталкивают воду из лёгких.

У эскалатора, замершего, мёртвого, неподвижного, стоял мальчик лет двенадцати и смотрел вверх, туда, где ступени уходили во тьму. Просто стоял и смотрел. Никто к нему не подходил. Матери рядом не было.

На скамье сидела семейная пара, обнявшись, молча, не шевелясь.