Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

А ведь чихни мелкий на пять минут раньше, подумала она, отсмеявшись и вытирая глаза. Вы только представьте. Стоял бы сейчас посреди тамбура Иллиандр и объясняй ему, отчего у одинокой дозорной девы в спальне чихают дети.

Сколько шел разговор за стенкой, сказать не берусь. В темноте и напряжении время тянется невероятно долго и мучительно. Я сидел, вжавшись спиной в бетон, слушал изо всех сил и не мог разобрать ни единого слова. Речь не получалось разобрать. По интонациям я пытался понять, к добру там идет или к худу, и по всему выходило, что разговор шел тяжелый, но пока не было криков, стрельбы и звуков потасовки — можно не переживать.

Потом мужской голос что-то сказал в последний раз. Ему коротко ответили. Простучали тяжелые шаги, скрипнули петли, и створка с лязгом захлопнулась. Засов. Тишина.

Ушел.

Я сидел, не шевелясь еще с минуту, для верности, и только тут почуял, до чего же меня скрутило за это сидение. Спина одеревенела, ноги затекли, пальцы, которыми я придерживал У-ука, свело так, что разгибались с трудом. Я выдохнул полной грудью первый раз за все это время…

И вот тут мелкого прорвало.

— Ап… ап-п… АПЧХИ!!!

Чихнул он так, что с полки, по-моему, что-то рухнуло на пол. И звучало это так громко, словно на резиновую утку наступили со всего размаху. Я аж подскочил на месте вместе с ним.

За дверью простучали шаги, щелкнул замок, и комнату залил свет из коридора. На пороге стояла Наира.

— Ну и чего вы тут? — спросила она, привалившись плечом к косяку. — Вроде не так уж и пыльно, я недавно убиралась.

Голос ее звучал почти обычно. Почти. Я поднялся с ковра, разминая колени, и глянул на нее внимательно, благо стояла она вполоборота, и свет из коридора падал ей на лицо. Белки глаз были покрасневшие, а на скулах, там, где кожа ловила свет, едва заметно поблескивало невысохшая влага.

Плакала, значил. Наспех вытерла слезы и вышла к нам.

Я сделал свой вывод молча и вопросов задавать не стал. Не время. Есть вещи, которые из человека надо не тянуть, а дождаться, пока сами выйдут, и с эльфами, подозреваю, это правило работает также.

Мы перебрались на кухню.

— Чай будешь? — спросила она, стараясь незаметно шмыгнуть носом, но от меня этому звуку укрыться не удалось.

— Не откажусь, — отозвался я. — Может, помочь?

— Что, чайник поставить? — спросила она чуть резче обычного, глянув недобро в мою сторону, после чего осеклась и вздохнула. — Извини, я не хотела.

Я впервые видел ее такой напряженной. Мы, можно сказать, прошли уже довольно много бед вместе, начиная от моего перерождения, в котором она выхаживала это тело, заканчивая стычками с Монстро-У-уком и последним боем. И ни единого разу на ее лице не было такого разочарования и негодования одновременно.

У-ук носился по помещению кругами, но уже без прежнего галопа, обнюхивая все подряд, стеллаж, сапоги, ножки стола, словно составлял опись имущества.

Какое-то время мы молчали. Чайник шумел стал шуметь громче. Наира стояла к нему лицом и глядела куда-то сквозь стену.

— Все в порядке? — спросил я наконец.

— М? — она повернула голову не сразу, и смысл вопроса, кажется, осознала только через пару секунд. — А, да. Да, все в порядке, спасибо.

Я чуть наклонил голову, рассматривая ее.

— Ты уверена? Потому что по тебе так сразу и не скажешь. Особенно если учесть, что белки у тебя покрасневшие, а лицо такое, словно кто-то умер.

Она выдохнула, поставила кружки на стол и села напротив.

— Да уж лучше бы умер. Может, тогда бы я и жила спокойнее.

И ее прорвало. Кое-что из этого я знал и раньше, еще с той истории с рейнджерами, но теперь картина складывалась более детальная. Контракт на двадцать лет, из которых отслужила уже четыре. Еще шестнадцать стоять у Разлома, и все это время устав не дает никакого права ни одному роду с ней что-либо сделать. А после службы открыта дорога в Империю, вид на жительство, другая должность в каком-нибудь ином уезде или вообще в столице в очередном министерстве, которым нет числа.

— Вот и выходит, что я ушла сюда, чтобы спастись, а затем перееду в Империю на другую должность, — закончила она и обхватила кружку обеими ладонями.

— Звучит диковато, конечно, — сказал я честно.

Она горько хмыкнула.

— Ну, для людей, может, и дико. Для вас ждать двадцать лет — это что-то невероятное, треть жизни можно сказать. А для меня слезы. Я готова ждать и сто лет, и двести, а там, глядишь, Даздраил скопытится и перестанет преследовать меня со своей свадьбой. А может и вообще, узнав, что я теперь в империи успокоиться.

— За двести лет и империя развалиться может, — я пожал плечами. — Тут не знаешь, что будет завтра, а ты заглядываешь так далеко.

— Считай, что это расовая деформация — смотреть на такие цифры, которые вам кажутся невероятными.

Я согласно покивал. Резонно, в общем-то. Когда живешь сотнями лет, перестаешь считать какие-то жалкие десятки. Это мы, люди, каждый год бережем.

Ну… как бережем. Пока молодой, ветер в голове, гульбанишь, танцы-шманцы, девочки, учеба, работа, а потом — бац, а тебе уже восьмой десяток. И где, спрашивается, вся эта жизнь? Моргнуть не успел, а уже с палочкой ходишь, а спину радикулит простреливает.

— И чего надо было незваному гостю? — поинтересовался я.

— Предлагал прекратить противиться и вернуться домой. Мол, для меня же так будет лучше, — она презрительно фыркнула, скривив лицо. — А я не хочу домой! Не хочу обратно на деревья, в эти извечные созерцания, неспешные ленивые разговоры и бесконечные медитации и все вот это… Это скучно! Уныло до жути. Уж лучше тут сидеть на пороховой бочке, чем там в шелках, — она перевела дух. — Вот просто подумай, насколько мне отвратительна сама мысль жить с ним, раз я пошла на такие жертвы.

Я протянул руку и положил ладонь на ее руку. Она вздрогнула от неожиданности, и кончики острых ушей тронул румянец. Это был простой жест, без всякого подтекста, которым я просто хотел показать, что я рядом, что я слышу ее и понимаю, каково это — быть загнанной в угол собственным родом.

— Мне не надо представлять, — сказал я, убирая руку и отпивая чаю. — Я это прекрасно осознаю и вижу. Каждый из нас сюда