Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Бумагу для себя я пошёл просить у Ковригина вечером. Он сидел в доме за столом и держал ведомость на вытянутой руке. Выслушал, кивнул, достал из папки половину пачки писчей бумаги и положил передо мной, прикрыв ладонью.

‐ Дам. Заголовок к листку нарисуешь. Чтобы новая машина была видна и чтобы цифра была крупная. — Он подвинул ко мне вторую бумагу. — И распишись в получении вот тут.

Я расписался. Заголовок сделал к вечеру: семёрка в три четверти от хвоста, а над ней число принятых машин цифрами в ладонь высотой. Ковригин посмотрел лист на просвет, остался доволен.

Блокнот в клеёнчатой обложке кончился у меня ещё на Висле в начале декабря. Обложка была цела, я вынул из неё исписанное, а новые листы сложил вчетверо, разрезал по сгибу и вставил стопкой, стянув по корешку суровой ниткой. Вышло толще прежнего.

Первым я нарисовал Кондрата. Он лежал под фюзеляжем на разостланном чехле боком с переноской на груди, наружу торчали сапоги и локоть. Со спины он у меня выходит похоже, а лицо третий год не получается. Внизу я подписал: двадцатое февраля, Одер, Кондрат.

На втором листе изобразил Клаву. Она сидела на ящике с лентами и пересчитывала звенья, придерживая их коленом, голова была наклонена так, что метка на щеке уходила в тень. Пока я возился, она всё видела и молчала, а как закончил, подошла ближе и посмотрела через плечо.

‐ Ухо не моё. У меня меньше. — Она повернула лист к свету. — А число зачем?

‐ Иначе не вспомню. У меня декабрь весь в одну кучу слипся: три дня подряд летали, а что в какой день было, хоть убей.

‐ Значит, в декабре и надо было писать.

‐ Тогда бумаги не было.

Она подумала и ушла к своим ящикам. Дальше я рисовал по вечерам, пока хватало света от коптилки, и держал блокнот в планшете.

Двадцать первого полк вышел в полном составе. Взлетали с подмерзшего за ночь поля парами, и на первом развороте я оглянулся. Сзади и выше подтягивались одинаковые машины, новые, светлые, без единой заплаты.

Двадцать второго облачность опять опустилась метров до трёхсот, из неё летел мокрый снег пополам с дождём, и полётам дали отбой ещё до завтрака. Заболотный прошёл рулёжки от капониров до бетона и вернулся с глиной по щиколотки. Полоса была в порядке, а выкатить на неё машину было нереально, и он объявил, что до завтра не выпустит туда даже трактор.

Пётр в то утро третий раз переставлял стол. В комнате, где он жил с Гавриловым, протекала крыша. Ночью подставили котелок, к утру он был полон, а на потолке набухло серое пятно величиной с тарелку. Он постоял под ним, посмотрел, как собирается следующая капля, задвинул стол к печке и полез на чердак.

Я отправился с ним. Чердак оказался низким с поперечными балками, пол засыпан опилками пополам с глиной. Под скатом лежал кусок бетона в два кулака, из которого торчал огрызок прута. Над ним светилась дыра в две ладони, края кривые, несколько плиток лопнули. Гаврилов заткнул её соломой ещё в первые дни, и за три недели мокрого снега солома раскисла и провисла внутрь бурым мешком.

‐ С поля прилетел, — Пётр поднял бетон и взвесил на ладони. — Когда они полосу подрывали.

Взорванная половина аэродрома лежала за посёлком метрах в четырёхстах, и на той стороне крыши были побиты у всех. Изнутри было видно, как устроен скат: каждая плитка цеплялась за рейку одним выступом, а клали их в два слоя со сдвигом. Бетон перебил рейку, соседняя треснула вдоль. Пётр провёл рукой по всему пролому и пересчитал на ощупь каждую плитку, которая шаталась или брякала. Набралось двадцать три.

‐ На полдня работы, — заключил он.

Первым делом выгребли из пролома мокрую солому и вынесли её в ведре, а поперёк балок положили две доски из сарая.

Материала не было толком: ни реек, ни гвоздей, ни черепицы. Ножовку дал Пахомыч и сказал, что если собьём о гвоздь разводку зубьев, разводить заново будем сами, а он посмотрит у нас это получится. Кондрат не отдал свой молоток, зато принёс от ремонтников немецкий с рукояткой, перемотанной проволокой.

За черепицей пошли через поле к взорванному бетону. На краю стояла кирпичная мастерская, которой снесло торец, и половина её крыши лежала внутри на верстаках. Вокруг торчали вешки из штакетника, оставленные сапёрами, и Пётр сначала обошёл их по кругу и показал мне, где кончается проверенная земля.

Завал разбирали вручную. Целых плиток было меньше половины, и Пётр проверял каждую: обивал с неё мокрую глину, брал за край на весу, стучал по краю гвоздём и слушал. Целая отзывалась звонко, как пустой горшок, а треснутая глухо брякала, даже если трещины было не видно. На обороте у многих стоял заводской оттиск с годом, попадался и девятьсот восьмой. Битые он кидал в сторону, целые передавал мне, а я ставил их на ребро в снарядный ящик на солому. Когда ящик был почти полон, я вспомнил про декабрьское письмо матери.

‐ Мать тебе кланяться велела. С декабря ещё.

‐ Спасибо. — Он стукнул по следующей плитке и отложил её к целым. — Ей от меня тоже.

‐ И про грушу велела передать: одну сажать нельзя, без пары плодов не будет.

‐ Это почему? — Пётр опустил руку с гвоздём.

‐ Сама себя не опыляет, ей другая рядом нужна. У матери огород, она знает.

Он сел на край ящика и долго молчал. Потом подобрал обломок черепицы и стал царапать гвоздём по его шершавой изнанке: прямоугольник дома, крыльцо на юг, квадрат сарая отдельно. За домом слева поставил точку.

‐ Вот она. А вторую куда?

‐ Рядом.

‐ Нет, так нельзя, тень будет. — Вторую точку он поставил у сарая. — Сюда, к колодцу.

‐ А сорт какой?

‐ Одну привью от соседкиной бессемянки, она у неё старая, выше крыши. Вторую мичуринскую, Маша через своих в Моршанске достанет. — Он повертел обломок и бросил его к битым.

Черепицу с запасом перенесли в два приема, ящик таскали вдвоём за верёвочные ручки. В