Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Нет, это у нас в деревне все знали.

Келлер поморщился, и лицо его стало брезгливым.

— Это дикарство, Вассили, и совсем не по порядку, — немец покачал головой. — Ты бы еще языческому богу помолиться предложил.

— И все же пусть мужики какое-то время попьют хвою, Иван Федорович, — осторожно настоял я. — Хуже от нее точно не станет. А если я неправ, всю вину возьму на себя.

— Хорошо, пусть пьют, кто хочет, пока вреда я не вижу, — помолчав, вздохнул Келлер. — Но лечить скорбут будем по книге.

Я выдохнул.

Рубленый и мужик с доской хвою пить отказались. Без витамина С первыми начнут умирать самые слабые. Эти двое окажутся в их числе.

Надо было выкручиваться, и тут я вспомнил про капусту у старосты.

— Иван Федорович, у старосты, говорят, осталось несколько кадок квашеной капусты. Капуста-то кислая, может, ею и будем лечить?

Келлер поднял на меня глаза, и брезгливость с его лица ушла.

— А ведь это дело, капуста — хороший выход. Она кислая, а кислым скорбут и лечат. Кислое пить, кислое есть, все по науке. Гут.

Потом он обмакнул перо и вписал в ведомость новую строку. Писал он вслух, по буквам выговаривая «скор-бут».

— Надо этим заняться, Вассили, — немец присыпал строку песком. — Утром пойдешь со мной.

* * *

Утром Келлер повел меня к старосте. За ночь подморозило еще сильнее, и в безветрии дым из труб стоял столбом. Немец поднял воротник кафтана и всю дорогу шагал молча. На улице было пусто. Только у колодца баба набирала воду и проводила нас тяжелым взглядом.

Дом старосты стоял посреди деревни. Он был побольше прочих изб и потеплее, но на том разница и кончалась. Крыльцо подгнило, а крошечные окна затягивал бычий пузырь.

Староста, плотный седой мужик в овчинной безрукавке, встретил нас у порога. В избу он впустил нас без особого радушия.

Внутри было темновато и пахло дымом и овчиной. Стол под образами был выскоблен добела, и на нем стояла одна солонка.

Келлер поздоровался со старостой коротко, по-свойски, и я понял, что разговаривают они не впервые.

— Опять вашим что-то надо? — проворчал староста.

— Надо, и дело срочное, — Келлер не стал ходить вокруг да около. — У солдат скорбут, по-вашему цинга. Им нужно кислое. Я слышал, у тебя есть квашеная капуста.

Хозяин избы молчал и ждал, что будет дальше.

— Я выпишу тебе расписку, — продолжил немец. — По ней казна потом все возместит.

Староста сплюнул в сторону. Видимо, понял, что Келлер хитрит, ведь мы не на территории царской России.

— На что мне ваша бумажка? Нам самим этой зимой есть нечего. Мы и так вам последнее отдали, и тем, кто до вас шел. А вы нас бумажками кормить вздумали? Так не пойдет. Задаром капусту не отдадим.

— Ты сам знаешь наше положение, — нахмурился Келлер. — Дать нам особо нечего.

— Как нечего? — прищурился староста. — Доходили до меня слухи. Ходил тут один из ваших к драгунам, поди хлебное вино выпрашивал. Мог бы и с нами поделиться, у нас кровь на морозе тоже стынет.

Я догадывался, что к драгунам за вином ходил Прохор. В тот вечер, когда их часть стояла у реки, он ушел «пополнять припасы». Уж больно складно это сходилось со слухом старосты. Доказательств у меня не было, поэтому я промолчал.

— Вино нужно для ран, — Келлер покачал головой. — Без вина люди начнут мереть как мухи.

Староста развел руками и отступил к двери. Разговор шел к концу, а капуста оставалась у него в погребе.

— Иван Федорович, позвольте вмешаться, — негромко сказал я. — На два слова.

Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы.

Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы, к самой печи, чтобы староста не грел уши.

— Чего тебе, Вассили? — вполголоса спросил он, раздраженно потирая переносицу. — Сам видишь, мужик уперся. А вино казенное, под расчет.

— Иван Федорович, вино нам, конечно, беречь надо, — зашептал я в ответ. — Только какой в нем прок, если цинга людей раньше сожрет? У солдат уже десны кровоточат и синяки по ногам пошли. Еще неделя-другая без кислого, и любая царапина сама в гниль пойдет, сколько ее вином ни поливай. Скорбут ведь кровь портит, ткани рыхлыми делает. Вы же сами знаете: у цинготных даже старые рубцы расходятся. Мы их не от горячки, так от слабости потеряем.

Келлер прищурился, буравя меня взглядом.

— Ты мне лекции по медицине не читай, последствия и сам знаю. Лучше скажи, что же я, по-твоему, ревизорам в ведомости напишу? Что сменял казенный спирт на траву?

— Спишете на промывку тяжелых ран и компрессы. Бумага стерпит, Иван Федорович. А мертвым солдатам ни примочки, ни ваша отчетность к весне уже не понадобятся.

Келлер помолчал, глядя в темные половицы. Потом криво усмехнулся и тяжело хлопнул меня по плечу.

— Ты рассуждаешь о дурной крови и тканях, Вассили, будто юный студиозус из Лейпцига, а не простой мужик.

Студиозусом меня здесь еще не звали, и отвечать на это я благоразумно не стал.

Потом Келлер вернулся к старосте.

— Хорошо, будет тебе штоф хлебного вина. Такая цена тебя устроит?

— Еще как устроит, — оживился староста. — А может, сверху еще чего доложите?

— Шиш тебе сверху, — отрезал Келлер и поднял палец. — Еще и поделишься не только капустой, но и клюквой.

— Да откуда ж у нас клюква возьмется? — всплеснул руками староста.

— Не вздумай юлить, — перебил его Келлер. — По глазам вижу, есть. Да ты сам мне как-то хвалился.

Староста засопел и поскреб бороду, но спорить не стал. Сошлись на трех кадках капусты и туеске клюквы. Мужики обещали привезти все на санях после обеда.

— И туесок полный, а не на донышке, — добавил Келлер уже в дверях.

* * *

К полудню солнце пробилось сквозь дымку. Снег во дворе заблестел так, что резало глаза.

После обеда я заглянул в избу к Келлеру — нужно было взять свежей корпии и спросить, осталась ли у него камфора для растираний: у двоих солдат к утру совсем худо стало с грудью. Пока немец копался в своем дорожном погребце, за маленьким оконцем послышался скрип полозьев и глухие голоса. Деревенские привезли припасы.

Келлер на двор выходить не стал, поручив приемку нашему кашевару. Вскоре в сенях загрохотали тяжелые кадки — кашевар со своими подручными мужиками с кряхтением перетаскивал их с саней на мороз, где капусте ничего не грозило.

Спустя пару минут дверь отворилась, впустив клуб морозного пара, и на пороге вырос сам кашевар — коренастый,