Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Свои следаки. Тоже уставшие, только уставшие от другого. Для них она не сенсация и не человек. Она объект. — Лера кивнула в сторону холодильника, где Швабра дотирала стекло восьмёрками. — Какой-нибудь «неопознанный бесхозный объект четвёртой категории». Её опишут, сфотографируют шишки с линейкой, присвоят номер и отправят в изолятор при отделе.

— Тюрьма?

— Санаторий. Серое здание в Подмосковье, за забором, но с сосенками. По коридорам бродят забытые призраки и ждут депортации, а в столовой каша из воспоминаний по расписанию. — Она говорила ровно, и от этой ровности становилось хуже, чем от крика. — И там она будет сидеть.

— Пока родню не найдут.

— Пока кто-нибудь не поставит печать. А печать никто не поставит. — Лера начала загибать пальцы. — Профессор не признается, что это его брак. Если это вообще он. Сергунька как обычно отмажется: у нас все гости добровольные, вот подписи.

— Ну с Сергунькой мы ещё перетрем. Посмотрим, что он скажет.

— А твоему Магазину выкатят штраф за незаконное присвоение чужой интеллектуальной собственности. Директор, думаю, тут же напишет отказ от любых претензий на инвентарь и лишит тебя премии.

— Короче, наша Шваб… Фина зависнет.

— Навсегда. В бюрократическом чистилище, между двумя ведомствами, ни одному из которых она не нужна. — Лера поправила чокер. — Хочешь ей такого? Тогда веди к операм.

Я посмотрел на Швабру. Та закончила холодильник и перешла на витрину с пивом. Босса-нова стала чуть громче. Тётя Зина к тому моменту нашла в сумке мятные конфеты и шелестела фольгой.

— Осподи-и-и, — сказала тётя Зина в пространство. — Два вниз, «государственное учреждение», девять букв. Заканчивается на «ура».

— Прокуратура, — сказал я.

— Одиннадцать.

— Тогда не знаю.

Я потёр глаза. Ночь давала о себе знать, и мысли ползли по кругу, как трамвай по кольцу. Полиция нельзя. Спецотдел нельзя. Магазин молчит. Директор считает штрафы.

— Погоди, — сказал я. — У нас же участковый есть.

Лера подняла бровь.

— Гущин. Майор. Он приходил недели две назад, вечером, как раз после той истории с клубом. Минут двадцать спрашивал всякое, как мне спится или типа того. Не слышу ли я голоса.

— Слышал?

— Только Толика. Но я решил про Толика не рассказывать.

— Правильно решил. Дальше.

— Дальше он достал из кармана леденец, — Я поморщился, потому что вспомнил ту бумажку. Она выглядела так, будто лежала в кармане с перестройки. — Сказал: «Угощайся, студент». И смотрел. Ждал, возьму или нет.

— Взял?

— Я не беру конфеты у мужиков в форме, которые интересуются моим психическим здоровьем. Отказался. Сказал, что аллергия или типа того.

— У тебя нет аллергии.

— У меня и квартиры нет, но я же не рассказываю об этом первому встречному майору. — Я пожал плечами. — Он как-то выдохнул, спрятал леденец обратно и черкнул что-то в блокнотик. Ушёл довольный и кому-то по телефону сказал, что смену я отстою. Я тогда подумал, странный дядька, но мало ли, у него на участке промзона, тут все странные.

Лера медленно кивнула.

— Табельный индикатор.

— Че?

— Конфета. Их выдают участковым на аномальных территориях. Сладкая дрянь, сваренная из какой-то химии с Изнанки, и в неё вшито Правило.

— Какое? — насторожился я.

— Простое. Нормальный человек эту конфету не ест. Никогда. Ему всегда что-нибудь мешает: диабет, брезгливость, воспитание, некогда. Он сам не понимает, почему отказался, просто отказывается. — Она сделала паузу. — А если ты мутировал в аномалию или в тебя уже корни пошли, ты её берёшь, разворачиваешь и суёшь в рот. И язык синеет. Или сыпь по шее.

Я подумал про ту секунду, когда смотрел на жёлтый шарик и думал «нет, ну его». Желтое с корочкой, Серега такое сказал избегать, пока квас пью.

Показалось, что решение тогда принял я сам. Теперь уверенности поубавилось.

— То есть он меня не отравить хотел.

— Он твой статус проверял. Гражданское ты лицо или уже сущность привязанная. — Лера усмехнулась без веселья. — Съел бы и посинел, ему пришлось бы писать на тебя акт о перерегистрации. Три стопки бланков, каждый в трёх экземплярах, потом согласование. Ты отказался, и он обрадовался, что писанины не будет. Отсюда и довольный вид.

Я молча переваривал эту новость. Так Гущин значит… в курсе всей паранормальщины был? С самого начала?

— Гуманный подход, — наконец выдал я.

— Ленивый. Что в нашей системе одно и то же.

За стеной, где-то в тупике коридора, что-то тихо стукнуло. Или мне показалось, нервишки шалят. Котя в коробке приоткрыл глаз, повёл ухом и снова уснул. Значит, показалось.

— Ладно, — сказал я и начал раскладывать на прилавке пачки сигарет по линейке, потому что руки требовали занятия. — Значит, идём не в отдел, а в опорный пункт. К Гущину.

— С какой целью?

— Со сделкой. — Я выровнял «Винстон» с «Кентом». — Смотри. Гущину пятьдесят с чем-то. У него участок с промзоной, гаражами и ларьком, в который по ночам ходит неведомая срань за дошиком и сигаретами. Чего он хочет?

— Досидеть до пенсии.

— Досидеть до пенсии так, чтобы на участке не висело ни одного нераскрытого трупа, а в его отчётах не встречалось слово «необъяснимо». Таким не нужна слава. Гущину подавай тишину и закрытые дела.

— Допустим.

— Вот и предложим ему тишину. — Я ткнул пальцем в сторону Швабры. — Она сидит в ларьке и моет полы. Никаких ЧП, никаких рапортов, никаких трупов с отпечатками, которых нет в базе. А он взамен пробивает её по-тихому. По своим старым каналам, через кого-то в архиве, через бывшего напарника, неважно. Главное, не через микросхему тупую, которая выдаст ошибку, а через живого человека, который посмотрит на фотку и скажет: да, вроде видел.

Лера смотрела на меня несколько секунд.

— Ты хочешь заключить с участковым устный договор о неразглашении в обмен на розыск.

— Я хочу предложить ему выгодную сделку. У меня это лучше всего получается.

— С Аркадичем получилось только потому, что ты перстнем сверкнул. Вряд ли старый мент оценит буржуазную бирюльку.

— Перстень я оставлю дома. Ну, здесь. — Я подумал. — Гущину такое показывать нельзя, у него, наверное, тоже бланк на это есть.

Лера медленно, почти против воли, кивнула.

— Может сработать. Если он такой, как ты описываешь.