Злато Светозара - Аисс Виал

По клети прокатился одобрительный гул. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул соседа по плечу. Белояр с напускной важностью подошёл к ложу, нагнулся, окинул взором алое пятно и, выпрямившись, громогласно объявил:

— Ай да молодец Гордей Милорадович! Не лед ломал — гору своротил! Да и невеста, видать, не из робкого десятка! Славно! По чести, по-княжески!

Лагода, заливаясь краской до самых корней волос, уткнулась носом в плечо мужа. Ей казалось, что всё Ненаглядово сейчас стоит за дверью и слышит, как бешено колотится её сердце. Она хотела провалиться сквозь землю, но Гордей лишь крепче прижал её к себе и тихо шепнул на ухо:

— Терпи, княгиня! Это только цветочки. Ягодки впереди — в баню ведь ещё поведут.

— В баню⁈ — чуть не подскочила Лагода.

— А ты как думала? — усмехнулся Гордей. — Нет у нас обычая молодожёнов без пару оставлять.

Толпа за дверью разразилась пьяными частушками и топотом. Кто-то уже затягивал: «Истопили девки баню, пригласили в баню Ваню…» Голоса гремели, балалайки заливались, и Лагода поняла, что самое страшное ещё впереди.

Белояр махнул рукой, и в клеть, гомоня и подталкивая друг друга, ввалились десятка два развесёлых ненаглядовцев. Две бойкие бабы — явно знатные мастерицы по раздеванию молодожёнов — ухватили Лагоду под локти и потащили к двери, приговаривая:

— А ну, княгинюшка, не робей! У нас баня жаркая — все хвори выпаривает, а уж стеснение — первым делом!

— Пустите! Я сама! — взвизгнула Лагода, но её голос утонул в общем хохоте.

— Нешто князь учил, как в баню ходить⁈ — крикнула одна из баб, подмигивая Гордею.

— Не учил, да научу! — весело отозвался Гордей, скидывая с себя рубаху и под общий свист шагая следом за женой. — Но смотри, Лагода, уговор: веник в руки берёшь — хлещешь без пощады, а не то я на тебя свежей берёзкой нападу!

— У-у-у, изверг! — выдохнула Лагода, уже не зная — смеяться ей или плакать.

Бабьё, схватив молодую за руки, выволокло её из клети на свет божий. Весь двор, казалось, только и ждал этого мгновения: со всех сторон неслись шутки, улюлюканье, звон ендов. Кто-то скинул с головы шапку и залихватски свистнул, кто-то запустил в воздух горсть овса — на счастье.

— В баню! В баню! — гремела толпа.

Лагода, уже почти смирившись, лишь покосилась на мужа, который шёл рядом с бесшабашной улыбкой, совершенно не стесняясь своего полуголого вида, и негромко, но отчётливо проговорила сквозь стиснутые зубы:

— Ты за это, Гордей Милорадович, ответишь!

— В бане всё обсудим, жёнушка! — беспечно отозвался князь, подмигнув ей, словно они сговаривались на какую-то шалость. — Авось, пар голову прояснит, да и сердце смягчит!

И Лагода, сама не понимая, как, вдруг улыбнулась в ответ. Впервые за весь этот безумный день.

Надеялась Лагода отсидеться в углу предбанника, пока Гордей Милорадович напариться вдоволь. Да ненаглядовцы свою традицию имели: в предбаннике с них обоих обрядовцы одёжу стянули и обоих нагишом, качая толпою, в баньку-то и впихнули, сопровождая дерзкими частушками свой уход:

Истопили девки баню,

Пригласили в баню Ваню,

Парень с радостью пришёл,

Девок в бане не нашёл!

Дед наш баню истопил,

А трубу открыть забыл.

Тут бабулюшка пришла,

За чёрта деда приняла!

Я пойду в лес, где берёзы,

Веников там навяжу.

Баньку истоплю пожарче

И милашку приглашу.

У кого какая баня,

У меня — осинова.

У кого какая милка,

У меня — красивая!

— Привыкай, Лагода! Жена ты мне, посему нет бесчестья в том, что вижу тебя нагой. Не одну баньку вместе нам истопить придётся…

Краснея пуще прежнего, Лагода распустила косу свою, власами, как могла, укрылась от восхищенного взгляда мужа.

— Не смотри на меня! Водою ледяною окочу!

— Ты забыла, видел я прелести твои на реке, касался дивного стана…

— Прекрати!

— На, держи, скромница! — Гордей сжалился, бросил ей полотенце, припрятанное им заранее. Вторым обмотал свои чресла, чтоб не смущать Ладу. Знать, не ошибался он, Лагоде мужские ласки не знакомы. А пугала в Доброграде, что распутную возьмёт в жены! Смолчал он о своей догадке. А душа ликовала! Чиста жёнушка! — Эдак пар провороним весь, — забеспокоился ликующий Гордей, кинув березовые веники на верхнюю полку запаривать, и подлил на каменья горячие мятной водицы, что враз паровать стала и благоухать. — Хлестать веником без усердия! — предостерёг он спесивицу, надеясь, что она примет-таки эдакий вызов.

Да не привелось Гордею банькою насладиться — Скордяй барабанить стал в дверь предбанника в первый же заход в парильню, с худою вестью пожаловал к князю…

Зверствовал Запалов с востока Спасова, дружины всей не дожидаясь. Прорвался разумник близ краснолесья чрез черту засечную, захудалую, что давно просила лес[1] сменить. Мирные деревеньки на окраинах полыхали пожарищами уж. Уязвлённый Радомир щадил лишь баб да детишек.

— Огнеслав отправил своих ратников на укрепление заставы на меже с Краснодолом. Просил тебя спешно принять решение, станешь ли щитом со своих земель для брата⁈ — доложил Скордяй в срубе княжеском, будучи наедине с Гордеем.

— Скордяй, не для Огнеслава щитом стану — для земли предков, спасовцев — народа, преданного Милорадовичам! Не его вина, что Огнеслав творит бесчиние! Поддался брат минутному приступу алчбы и любодеяния, слушая пса поганого — Идана Безродного. Властолюбие его губит! Что ж, Радомир вправе считать, что только кровью смоет Огнеслав своё лиходейство…

— Гордей, тебе-то за что⁈ — положив на плечо воспитанника тяжёлую руку, возразил Скордяй. — Ненаглядово ширится! Торг ладится! Жена кровь с молоком! О потомстве бы похлопотать!

— Твои ль речи я слышу, старина⁈ — удивился Гордей. — Не ты ли с младых лет наставник мой? Любви к земле и люду тебе обязан я! Ну же, Скордяй, помоги мне спасти пока не поздно Спасово!

— Об этом я и толкую, Гордей!Я выступлю с твоей дружиною из Ненаглядово! Уважь Вышенегу и предков потомством! Чай, медовый месяц! Огнеслав заварил кашу, пущай и расхлёбывает!

Знал Гордей, что Скордяюшка не просто уважал его мать, княгиню, но боготворил давно её, как женщину. Однако скромен был старик в делах любовных, считал, что военное поприще да знахарство его удел.

— Не время, старина! С Радомиром встречи искать надобно! Опередить Огнеслава! Бог даст, улажу раздор! Да без твоей головы, Скордяй драгой, не видать