Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев
— Разве не помните? Государь в бреду лежит отравленный. Вот вот помрет. А я… — Усмехнулся еще добродушнее, чтобы отбросить нехорошие мысли. — А я, ну человек служилый, воеводой посланный на разговор. Садитесь. Садитесь, в ногах правды нет.
Новгородцы малость нервничали, переглядывались, но словам перечить не стали. Так — то толк в них был. Да и говорил их не кто-то, а царь их. Как никак. Или пока ИО царя. Но эти люди вряд ли знали такое сочетание слов, и тем более не могли его применять к царствующей особе. Либо царь, либо не царь. Промежуточного нет.
— Собратья. — Я сел рядом в их круг. За спиной моей замерли Богдан и Пантелей. А также четыре человека из сотни Якова скрывались в тенях, на границе света и сгущающегося ночного мрака. — Узнать я пришел у вас. А как с хлебом в Новгороде?
Разговор не пошел сразу. Они переглядывались, пожимали плечами. Ответственность за слова брать явно никто не хотел.
— Ладно. Не привыкли. Понимаю. С иной стороны зайдем. — Хмыкнул, задал иной вопрос. — Кто за главного у вас?
— То я, государь. — Подскочил средних лет поджарый мужичок. — Насон Юрьев, сын Пушкина Юрьева.
Странное звучание. Вроде бы и Юрьев фамилия и Пушкин тоже. Ну да ладно. Видимо в то время еще не закрепились за человеком родовые имена.
— Скажи Насон. Вот ты как мыслишь? Как с хлебом в Новгороде? Своей пахоты хватает ли?
— Господь с тобой, государь. — Он перекрестился. Чувствовал себя явно не в своей тарелке от того, что с ним говорит царь-государь. — Пахоты у нас еще с проклятого… — Он закашлялся. — С Бориски считай и нет. Мужик почитай весь на юг убег в казаки показачился. А мы — то только на соседей надеемся. На Москву.
— Ага. И что Москва? Войско — то вы собрали немалое, хлеб откуда?
— Да… — Протянул он. — Государь. Я не знаю. Я же это, человек малый. У меня самого, у отца еще поместье было, и что? Да нет там теперь почти никого и ничего. Так. Кое кто из наших лен ростит, да прочее для промысла всякое… Что прибыток хоть какой-то дает. Полесованием мужики живут по деревням. Ну и чем бог послал. Дай бог сами себя прокармливают. А где побольше, там канаты пеньковые да. Делают. Но ими сыт — то не будешь.
— Это верно. Но для войска — то хлеб нужен. Откуда же он? И. Раз Бутурлин ко Пскову пошел, сидеть там, то запасы у него есть.
— Запасы имеются, государь. Это да. Прибыли запасы нам недавно. Так-то голодно было, мы уж думали зимой совсем худо будет. Как раз от Лисовского — то Старую Руссу чего берегли? Там припасы основные. Оттуда их по всей земле новгородской и правят. Ну и туда они из Москвы идут. И вот, прямо перед выступлением, говорят, но тут точно не знаю… — Он глаза опустил, замялся.
— Чего говорят?
— Я сам не знаю, ошибиться боюсь, тебя, государь, в сомнение ввести. Это же грех страшный. Ложь.
— Так ты же предупредил. Это мысль твоя. Что слышал. Понимаю, что ошибиться можешь.
Он посмотрел на своих сотоварищей и проговорил.
— Говорят в войске, что Воротынский из Москвы распорядился нам хлеба отправить. Много. Только он партиями идет. Говорят в Волоке Ламском, Твери и Торжке припасы. Только люди там, что…– Он опять начал переглядываться.
— Что?
— Боярам московским там люди верные. — Вздохнул говоривший служилый человек. — Говорят Воротынскому и Буйносову-Ростовскому. Они их туда продвинули и назначили. А коли так. То только по их воле нам хлеб пойдет.
Глава 13
Смотрел я на говорившего Насона и злость все сильнее начинала бушевать в душе.
Воротынский, значит. Это тот, что под Серпуховым за стрельцами стоял. Крепкий такой, в летах человек. Толковый вроде бы. Но. Не лез он никуда, палки в колеса не вставлял. Вроде человек могучий и сговорчивый, как мне казалось. Себя не проявлял ни с хорошей, ни с плохой стороны. Отсиживался. Как-то даже вроде бы, когда надо было сторону мою принимал. Неужто он?
Дьявол! И поговорить-то, расспросить особо некого. Раньше у Трубецкого все про всех узнать можно было. А тут Репнин только если.
А кто второй?
Буйносов-Ростовский уж точно на главу заговора не похож. Мы же с ним в Филях поговорили тогда. Ух и скользкий, трусоватый тип. Но… Сестра же его жена отправленного в монастырь Шуйского. Может она? Я погладил подбородок, вздохнул. Нет, вряд ли. Мы с ней ситуацию прояснили. У нее ребенок, дочка. Она бы воду мутить не стала. На кой черт. Ей нужно восстановиться после родов, после всего того ужаса, из которого я ее вытащил. Думаю, она мне спасибо должна сказать. Но, кто будет слушать женщину? В это время — вряд ли ее слово значит хоть что-то. А значит. Эти двое.
М-да.
Открыто они мне не вредили, но уверен, связь с Новгородом имели. Бутурлин, возможно, сидел у них на крючке. Когда хлеб не поставляют и есть угроза голода смертельного, будь ты хоть трижды князь и гордец, а что делать станешь? Да что прикажут, лишь бы с голодухи не помереть. А тут же не просто самому, а целый город сгубить.
Шведы?
Вряд ли у них были большие возможности по снабжению хлебом Новгорода. Откуда тогда ему взяться — то? Русь отправляла им выращенный хлеб, а не наоборот.
Не зря я чувствовал недоброе. Зрело что-то в Москве. Заговор или просто попытка нажиться? Или попытка мне услужить? Так! Бутурлина убивать точно никак нельзя, вообще никак. Его сведения крайне ценны и важны. А значит захват и допрос. Только так.
— Значит, Воротынский и Буйносов-Ростовский. — Проговорил я как мог спокойно.
— Да, люди так говорят. Сам — то я… — Он пожал плечами. — Эх, был бы воевода Шереметев здоров. Да только…
М-да. Говорить он пока не мог. Ну ничего, завтра, я в этом был уверен, мы решим проблему новгородцев и поймем, что же стоит за всем творящимся. Что хотят московские бояре, давя на Новгород, что требуют?
Попытка поговорить с Шереметевым результатов не дала.
Он лежал, тяжело дышал. Глаза открывал и вроде бы даже слышал меня, но даже банальное, моргни раз, если «да» и два, если «нет», не сработало. То ли не понимал он, то ли настолько человеку было тяжело, что моргал невпопад. Да и мне нужно было гораздо больше, чем такие ответы. Рассказ. Полноценный.
Старик Репнин тоже особо поначалу не помог.
Он уже