Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Вот это техника, — поджав губы, констатировал Залесский.

— Ёшки-матрёшки, — согласно добавил красок Войлошников.

— Всё, закрываем и отправляем. Следующий! — чуть громче, чем требовалось, сказал я. Прилагая серьёзные усилия для того, чтобы не смотреть за тем, как уезжал направо, на стол к Гене, мой шестнадцатилетний дед. Тоже живой.

— Земляк твой? — негромко спросила Оксана.

Мы сидели дома, на кухне, с чаем и бубликами, которыми нас, кажется, взялась на общественных началах снабжать Плетнёва. С этими бубликами, а ещё сушками и прочими хлебобулочными изделиями вышла хохма.

Зина, как человек кипучий и деятельный, развернула в пристройке хозблока пекарню. Не то, чтобы с хлебозавода нам возили чёрствый третий сорт, но после часа с лишним на морозе в фургоне хлебовозки качества всё равно были не те. Сперва на пробу, а потом и на законных основаниях, получив «добро» от Покровского, товарищ зав пищеблока засучила рукава и замесила тесто. И в столовую госпиталя, а ещё на столы персоналу и членам их семей, пошли те самые плюшки-кренделя. К ней, если не приврала, с того самого хлебозавода технолог приезжала, секреты узнавать, как при таких почти промышленных объёмах удавалось сохранять по-настоящему домашнее качество. Не знаю уж, поделилась ли тайной Зина, стали ли лучше Тамбовские батоны — нам было без разницы. Мы не только хлеба не покупали, мы по магазинам вообще не ходили. Нам просто некогда было.

— Слыхали новости, мужики⁈ Спекуляция в госпитале! — услышал я свистящий шёпот с лестницы и сразу забыл, куда шёл, шагнув туда.

Смолили трое выздоравливающих и, как водится, делились сплетнями, перемывали кости персоналу. Ясно, что без обсуждения яркой и монументальной фигуры товарища Плетнёвой не проходило и дня.

— Подробнее, боец! — велел я захлопнувшему только что не с треском рот обритому наголо щуплому мужичку. Он, кажется, с грыжей к нам попал, я поэтому его и запомнил — не самый распространённый диагноз для военного госпиталя.

— А чего я? — заметно оробел, но насупился бритый. — Весь лазарет знает! Подводы с мукой по ночам приходят! Вонь на весь палисадник!

— Вонь или аромат? — уточнил я, тщетно стараясь не злиться.

Ну вот почему так? Почему всегда и везде найдётся всем на свете недовольный упырь, который начнёт всё и всех осуждать исключительно потому, что предмет обсуждения не по нраву ему лично? А ещё они всегда крайне настойчивые, назойливые даже.

— Кто? — вытаращился он.

Да, а ещё они очень часто бывают тупыми. А тупые и настойчивые — это беда.

— Аромат, — пояснил я терпеливо. — Запах свежевыпеченного хлеба. У раненых, даже у ослабленных, от этого запаха улучшается аппетит. Это слово ты знаешь?

— Не тупее паровоза! — довольно сомнительно для меня, но уверенно и даже нагло заявил лысый.

— Тебе конкретно, боец, чем не по нраву печево товарища Плетнёвой?

— А чего она⁈

Ну да, это, конечно, аргумент…

— А чего тебе мешает? Купи муки, напеки пирогов, накорми товарищей по палате.

— Ещё я буду гро́ши тратить!..

— Пошли, я попрошу, Зинаида Ивановна тебе так отсыплет.

— Ещё я буду с тестом валандаться!

И он ведь был совершенно уверен в своей правоте! Зинка — спекулянтка, а он — бдительный умница-красноармеец. Такие доносы и пишут.

— А чего ты стоишь тут, смолишь, махрой воняешь да гоняешь слюни по щекам, вместо того, чтоб хоть что-то путное сделать⁈ — не выдержал я. — Умеешь сапоги тачать — почини соседу! Умеешь по дереву — иди мужикам в протезном подсоби, как многие выдоравливающие.

Он насупился ещё хуже. Но зато остальные двое начали улыбаться, хоть и неуверенно пока.

— Или ты только мешки ворочать умеешь? Тоже дело. Хотя, и это вряд ли. Ещё ты будешь мешки ворочать! — повторил я его же интонацию и даже позу. — Один вон подхватил, и то, видать, чужой — так сразу пупок развязался!

Двое грохнули хохотом, а лысый покрылся пятнами и убежал. И за брюхо схватился только в середине коридора, зло оглянувшись на нас. Вспомнил, наверное, про грыжу.

Какая угодно ерунда лезла в голову, только бы не думать о том, что произошло сегодня днём…

— Ва-а-ань, — уже настойчивее повторила жена. — Земляк, говорю, твой?

— Кто? — моргнул я, словно возвращаясь в реальность.

— Парнишка тот, которому ты ногу собрал.

Внимательная она у меня. Это для врача качество полезное.

— С чего взяла? — спросил так, на всякий случай, думая, что же буду отвечать. Враньё и игру она тоже чувствовала на раз, это качество уже для жены полезное. Для мужа, правда, не очень, но только в том случае, если ему есть, что скрывать.

— Показалось, — пожала она плечами.

Это тоже у женщин аргумент вернейший. Ей показалось, а ты теперь давай, разубеждай, опровергай, оправдывайся.

— На дружка моего лучшего похож, на Кирюху, — вздохнув, выдал я полуправду.

— А где он теперь? — она придвинулась ближе, положив голову мне на плечо.

— Не знаю. Мы после военкомата районного и не виделись больше. Да и похож-то он, признаться, так себе. Кирюха так, как этот, в девятом классе выглядел. Он тогда как раз ногу сломал, мы на Свислочь бегали купаться. А на обратном пути он на дерево полез, да оттуда и свалился — ветка сломалась.

Ванина память выдавала картинки одну за другой. Да, так оно и было. А полез парнишка, и впрямь чем-то похожий на молодого деда, за котёнком, которого приметили на берёзе девчата. Маленький полосатый комочек сидел у самого ствола, отчаянно мяукая. Кирилл свалился, успев бросить его мне. От ужаса малыш расцарапал мне ладонь и вцепился зубами в палец, оказавшись не пушистым лапочкой, а неблагодарной скотиной. А я потом на себе тащил друга до остановки трамвая, сперва шинировав ему голень. То есть не я, а Ваня Николин, минский школьник.

— Я когда Лидку Чарную увидела в первый раз, когда её к нам в «пятьдесят восьмую» под Умань с пополнением прислали, тоже чуть не расплакалась. Со мной в класс точно такая же девочка ходила. Одно лицо. Ну, мне тогда так показалось. Потом только поняла, что мало на самом деле общего, а тогда обниматься аж кинулась к ней. Так бывает на войне, — вздохнула Оксана. Так и не