Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Это первое.

А второе лучше. Потому что когда это начнётся, администрации понадобится пресса. Не враждебная и не восторженная — понадобится большая, уважаемая, консервативная пресса, которая умеет объяснять сложное простыми словами и которой верят в маленьких городах. Пятнадцать ежедневных газет. Полтора десятка журналов. Радио. И самое главное — телевидение.

И тогда разговаривать со мной будут не через федерального комиссара и не через оттопыренную губу на гольф-клубе. Разговаривать будут иначе и в другом тоне.

Я взял стакан с виски, отпил и поймал себя на том, что мысленно потираю руки.

В нью-йоркском аэропорту Айдлуайлде мы сели в семь вечера.

Восемь часов полета, как и обещал капитан Боллинджер. Получилось даже быстрее, чем он обещал — мы поймали попутный ветер. Над Скалистыми потрясло, над Небраской я спал, над Пенсильванией просыпался, и теперь у меня было ощущение, что телу надо размяться от застоя крови.

Свою любимую машину я узнал ещё из окна самолёта, пока мы катились по рулёжке.

Её нельзя не узнать. Золотой восьмиколесный «Адлер Дипломат», длиной в полквартала, с чёрными стилизованными зайцами по бортам, стоял у выхода частного терминала аэропорта и светился, как слиток, который зачем-то выкатили из хранилища погулять. Рядом переминался водитель от корпорации в форменной фуражке.

А вот появления Эстер я не ожидал.

Она стояла в зале ожидания, у ограждения, и подпрыгивала на месте. По-настоящему, как девочка у кассы цирка. Светлый костюм, жакет и узкая юбка, короткая итальянская стрижка, которую она сделала в апреле и которая за это время стала её лицом, и никаких украшений, кроме больших серёжек в форме листьев. И эта вот нью-йоркская наследница, лицо поверженной династии, женщина, которая на совете директоров смотрит на людей так, что они начинают оправдываться, — она махала мне обеими руками поверх ограждения.

Потом перестала махать, пролезла между турникетами и кинулась мне на грудь.

Обнялись.

— Ты приехал, — сказала она мне в плечо — Что у тебя с лицом?

— Неудачно упал. Ты зачем тут?

— Соскучилась!

— Эстер, я бы все-равно приехал в офис.

— Сидеть и смотрела на часы? А потом делить тебя с Мардж? Она тоже еще в офисе!

Хэнк взял мой дипломат, пошёл вперёд, и шёл он с тем выражением на лице, которое у него появляется, когда ему смешно, но показывать нельзя.

В машине она подождала, пока Олсен сядет вперед, водитель закроет дверь. Тут же подняла перегородку из стекла впереди и наклонилась к самому моему уху.

— Кит. У меня задержка!

Вот так…

Восемь часов в воздухе, двадцать лет до изобретения теста на беременность, которые будут продавать в аптеке рядом с аспирином, и вот это предложение, сказанное шёпотом в салоне, обитом кожей цвета топлёного молока.

— Сколько? — спросил я.

— Одиннадцать дней.

— Это точно одиннадцать?

— Кит, я считаю дни с четырнадцати лет. — Она сидела прямо и смотрела перед собой, на спину водителя за стеклом. Настроение у нее резко поменялось — Одиннадцать дней.

— К врачу ходила?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты был в Калифорнии, а я хотела вместе сходить.

Я взял её руку. Рука была холодная.

— Эстер. Врач в этой стране пока не скажет тебе ничего, чего ты не знаешь сама. На таком сроке он посмотрит и скажет «приходите через три недели». Поэтому слушай.

— Слушаю.

— Первое. Если это так, никакой проблемы нет. Проблема — это когда человеку некуда деться и нечем платить. У тебя есть и то и другое, а у меня тем более. Второе. Найдем тебе лучшую клинику в Европе, например, в Швейцарии, спокойно там родишь, никто ничего не узнает! Мы же это уже обсуждали?

Она повернула голову, улыбнулась.

— А ты чего хочешь?

Хороший вопрос. Правильный. И отвечать на него надо честно, потому что эта женщина врать себе не позволяет и мне не позволит.

— Я хочу, чтобы ты не боялась, — сказал я. — Это главное, что я хочу.

Она помолчала секунд десять.

Потом сказала совсем другим голосом — нормальным, деловым, своим:

— Ну и ладно. Тогда у меня к тебе дело.

— Говори.

— Бабушка хочет тебя видеть.

Я обернулся.

— Расскажи о ней. Я так понимаю, она после смерти деда главная у вас в семье?

— Так и есть. — Эстер смотрела на меня с той своей полуулыбкой, в которой всегда есть одна восьмая вызова. — Ей восемьдесят три года, она глухая на левое ухо и помнит церемонию открытия Бруклинского моста. Она сказала: «Эстер, я хочу посмотреть на этого пирата, который забрал у нас газеты и назначил эту дуру в совет директоров». Дура это про меня.

— Я понял. Так и сказала?

— Слово в слово. У нас в семье не стесняются.

— А кто ещё будет?

— Тётя Маргарет с мужем. Двоюродный брат Джордж, он юрист и будет на тебя смотреть, как смотрят на витрину ломбарда. Кузина Фрэнсис с двумя детьми. Ещё старая миссис Коннолли, которая была у бабушки компаньонкой сорок лет и считается членом семьи.

— А отец?

— А отца не будет, — сказала Эстер.

И сказала она это так, что продолжать не требовалось.

— Я собираю ужин специально в тот день, когда он в Сан-Симеоне, — добавила она всё-таки, помолчав. — Кит, я не хочу, чтобы вы сидели за одним столом. Не сейчас. Через год, может быть, когда он отойдет и примет ситуацию.

— Договорились.

Машина вышла на Ван-Уик и пошла на запад, и Нью-Йорк начал подниматься по бокам.

А я сидел и считал.

Китти — пять месяцев. Теперь Эстер, одиннадцать дней. Там глядишь, еще кто-то подтянется.

Пора открывать собственный детский сад — качели с чёрными зайцами по бортам, вручаем позолоченные ушки на входе…

А если дело пойдёт такими темпами, то открывать придётся не детский сад.

Придётся делать завещание.

И это не шутка, и смешно мне не было. На днях мне анонсировали смерть через бруклинскую мафию. А в следующем месяце должно стартовать размещение облигационного займа Херст Корп. и скоро у меня будут лежать девятнадцать лямов на оффшоре чистыми. Причем без налогов. Да, это размещение сейчас висит на соплях. Точнее на Хьюзе, на обыске и на федеральном деле.

Если я все-таки