Мировая война - Денис Старый

А России сейчас было крайне важно, чтобы Священная Римская империя продолжала существовать. Может быть, не в прежнем масштабе. Возможно, без большей части Северной Италии, а уж тем более без Южной, на которую у меня имелись собственные виды. Но существовать она должна, потому что альтернатива мне совершенно не нравилась.

Специальные службы исправно докладывали: прусский милитаризм уже сейчас — отнюдь не пустой звук. Фридрих Вильгельм получил свою первую большую победу, и это было гораздо важнее нескольких тысяч убитых, раненых и взятых в плен австрийцев.

Селезия, которую он прямо сейчас берет под свою руку — это очень развитый регион, густонаселенный, причем не так уж не лояльный к Пруссии. Присоедини к королевству еще и Саксонию с Богемией, и мы получаем еще одно мощного Левиафана. Оно нам надо?

Возможно, Кристина, вдовствующая императрица, и юная Мария Терезия ещё не до конца понимали психологическое значение случившегося в Силезии. А я смотрел именно с этой стороны. Ещё недавно Пруссия казалась выскочкой, государством, которое огромная и могущественная империя Габсбургов при необходимости раздавит одним движением. Но король создал армию, способную побеждать. И теперь, после первой серьёзной победы, Пруссия неизбежно начнёт расти — политически, экономически, территориально.

А разве, получив Силезию, она остановится? Скажет: всё, господа, добрались до того, о чём ещё недавно не смели мечтать, теперь складываем оружие и начинаем жить мирно? Не бывает такого.

И дело здесь даже не в пруссаках или германцах. Любое государство, почувствовав силу и убедившись, что сила приносит выгоду, начинает искать возможность применить её снова. Россия ничем не лучше. Если бы сейчас каким-то чудом удалось договориться всем со всеми и подписать нечто вроде будущего Священного союза, разве я приказал бы резко сократить армию, закрыть строящиеся военные заводы и отправить инженеров выращивать капусту? Нет. Максимум треть рекрутов отпустил бы на вольные хлеба. И то лишь для того, чтобы следом набрать новых и продолжить готовить их уже к следующей войне.

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне прямо в глаза и обхватила мою руку обеими ладонями. Руки у неё были изящные, красивые, но отнюдь не хрупкие. Я прекрасно знал, сколько характера скрывается за этой внешней женственностью.

— Как же я счастлива, — неожиданно сказала она, и на её губах появилась такая тёплая улыбка, что на несколько мгновений вся европейская политика вместе с Пруссией, Австрией и Священной Римской империей отправилась куда-то очень далеко.

— Ну будет тебе, — ответил я, усмехнулся и чуть крепче сжал её пальцы. — Нашла время ласки начинать. Там за дверью Европу делят, а ты мне семейное счастье устраиваешь.

И тут в голове мелькнула настолько озорная мысль, что я сам себе удивился. Не заметил даже, как принялся глазами искать поблизости какую-нибудь приоткрытую дверь. Было бы весьма символично отметиться в столице ближайшего русского союзника небольшим грехопадением. Хотя какое, собственно, грехопадение между законными мужем и женой?

Идею пришлось отринуть. С сожалением. Заодно я снова подумал о том, что сразу после нашего прибытия отдал Христофору Антоновичу Миниху распоряжение начинать подготовку к коронации меня и моей супруги венцами Восточной Римской империи.

Я поставил Миниха генерал-губернатором Царьграда. Только он, по моему мнению сможет и порядок навести и, если придется, дать военный отпор. Жесткий, но, что мне импонирует, до крайности рациональный. Еще инженер. Нам нужно укрепить Царьград максимально. Того и гляди, а французы свой флот пошлют, в попытке повторить наш план десанта.

— Может, уже пора войти? — спросила Маша, заметив, куда именно я смотрю, и тут же прищурилась. — И даже не думай. Я тебя знаю. Не время для супружеских игр.

— Вот что значит долгий брак, — вздохнул я. — Уже и помечтать спокойно человеку не дают.

— Долгий?

— Для меня два года с тобой, как целая вечность бесконечного счастья.

— Ну будет…

Она тихо фыркнула, но почти сразу снова посмотрела на двери.

— Так всё-таки идём?

— А тебе не терпится показать всем своё византийское платье? — спросил я и демонстративно оглядел супругу с головы до ног.

Маша мгновенно посмотрела на меня с подозрением и поправила лёгкую складку на рукаве.

— Издеваешься, да? Между прочим, это была твоя идея — облачить меня в такое. Оно совершенно не по моде. Ни по-французски, ни по-польски, ни по-русски.

Я приобнял супругу и провёл ладонью по лёгкой ткани рукава. Платье действительно выглядело необычно. Оно не было зажато чудовищным корсетом и не раздувалось по бокам громоздкими конструкциями, превращавшими женщину в красиво украшенный предмет мебели.

Тонкая светлая ткань мягко ложилась по фигуре, поверх неё шли широкие полосы золотого шитья, а пояс, ворот и края рукавов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Рубины давали глубокие красные вспышки, сапфиры — холодные синие, бриллианты ловили свет свечей и возвращали его десятками искр. Украшений было много. Очень много.

На другой женщине подобный наряд мог бы показаться безвкусной демонстрацией богатства. На Маше он выглядел почти вызывающе — и именно поэтому подходил идеально. Сегодня она должна была не просто сопровождать русского государя. Она должна была заставить весь венский двор увидеть в ней будущую василиссу.

— Мода, моя дорогая, — сказал я, поправляя на её плече ткань, — это то, что создают люди, на которых смотрят остальные. Особенно сильные люди. Вспомни: при дворах всё чаще отказываются от этих громоздких сооружений под платьями. Молодых барышень уже выводят в свет в более лёгких нарядах. А ведь мы с тобой немало приложили к этому руку. Почему? Потому что на нас смотрят. Потому что мы сильны. Мне уже рассказывали, что даже в Париже отдельные дамы появляются в похожих одеяниях и весьма впечатляют двор Людовика.

— Значит, через несколько лет все будут ходить как я? — спросила Маша, и её прежнее недовольство платьем заметно уменьшилось.

— Нет, ну не по-византийски. Это все же сильный отсыл к истории. А по-русски, для балов с вальсом, обязательно, — ответил я совершенно серьёзно. — Через несколько лет все будут уверять, что сами это придумали.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но почти сразу смех исчез: за дверями снова раздался громкий голос прусского посланника. Барон Танн-Грумбков распалялся всё сильнее.