Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева
- А вы правда дракона из окна выпнули?
Я посмотрела на него.
- Уже и сюда дошло?
- Все знают, - пожал плечами.
- Тогда давай уточним. Не выгнала. Он сам выпрыгнул. Я лишь создала для этого достаточно убедительную атмосферу.
Пашок переварил это. Потом кивнул с выражением глубокого уважения.
- А горела его любовница?
- Крайне частично. И, к сожалению, не настолько долго, чтобы это можно было считать полноценным нравственным уроком.
Пашок уставился на меня с таким благоговением, что почувствовала себя не леди, а народной героиней очень сомнительного, но бодрого эпоса.
- А демон? - спросил после паузы.
Я медленно повернула голову.
- Какой именно? У меня, Пашок, в последнее время жизнь так насыщенна, что придется конкретизировать.
Он смутился.
- Ну... черный. На коне.
- А, этот.
- Он к вам приехал?
Я посмотрела на Жука. Жук спал. Везет некоторым. Никаких тебе демонов, мельников и конкурирующих мужчин. Только жирный живот и полная уверенность, что ужин будет.
- Приехал, - сказала я.
- Зачем?
- Вот хороший вопрос. Как только выясню, дам тебе знать.
Пашок почесал нос.
- Он страшный.
- У тебя странные представления о страхе.
- Нет, красивый. Но как гроза. Вроде и красиво, а лучше крышу проверить.
Я помолчала. Потом кивнула.
- Очень точное наблюдение.
Мальчик просиял так, будто вручила ему медаль за выдающиеся заслуги в области понимания мужчин. Что ж. Вполне заслуженно.
Глава 41 Бумаги
Глава 41 Бумаги
Кривые Пни встретили нас вечерним ветром, дымом из труб и таким видом, словно за несколько часов нашего отсутствия уже успели соскучиться по управлению. Том выскочил первым, увидел картошку, мешки, свечи, Пашка, Жука, мое лицо и понял, что день был продуктивный. Это его почти огорчило. Ему хотелось зрелищ, а не бухгалтерии.
- Староста приходил! - выпалил он.
- Живой?
- Пока да.
- Уже хорошо. Где Освальд?
- В амбаре.
- Где Грета?
- На кухне.
- А Лорд Казель?
- На чердаке. Съел тряпку.
- Прекрасно. Никаких новостей. Значит, мы еще не превратились в столицу.
Я слезла с телеги и начала командовать разгрузкой с тем радостным, почти порочным удовольствием, какое испытывает женщина, когда ей наконец есть чем распоряжаться, кроме собственного терпения.
Мешки в кладовую. Свечи в шкаф. Мыло отдельно. Картошку в погреб. Пашка на кухню. Жука с миской туда же. Тома за Гретой. Освальда ко мне со списками. Если в доме и есть музыка, которую люблю больше мужских комплиментов, то это звук четко выполненного распоряжения.
Ужин в тот вечер был особенно хорош, хотя, возможно, это просто во мне говорил азарт. Я сидела во главе стола, ела тушеную курицу с корнеплодами и слушала, как Грета сухо докладывает о запасах, Освальд о крыше, Том - о том, что староста "явно испугался", а Пашок, немного разомлевший после еды и нового мира, осторожно вкраплял свои замечания, каждое из которых оказывалось на вес золота. Он знал, кто из местных возит тайком лес. Кто прячет хорошее зерно и продает худшее. Где мальчишки нашли старый улей. Где у нас в саду удобнее всего наблюдать, не будучи замеченным.
Я уже почти решила, что на этой неделе жизнь, возможно, даже не успеет меня ничем по-настоящему удивить, когда за окнами послышался стук копыт. Неторопливый. Уверенный. Я подняла глаза от тарелки. Том расплылся в ухмылке, как кот, заметивший не закрытый кувшин со сливками.
- Ой, - сказал он.
- Ни слова, - предостерегла я.
Но было поздно. Лисса уже почти сияла у стены. Даже Грета слегка прищурилась, что в ее случае заменяло раскрытый веер и ехидный комментарий "ну-ну".
Во дворе остановился всадник. Я и без окна знала, кто это. Ну конечно. Кто же еще ездит так, будто дорога обязана ему пространство, а ночь - драматический фон.
- Я выйду, - сказала, откладывая салфетку.
- Конечно, - с убийственной невинностью отозвалась Лисса.
Я посмотрела на нее.
- А ты останешься здесь и не будешь потом дышать мне в спину вопросами.
- Как прикажете, миледи.
Ясно, будет. Просто с лучшей маскировкой.
Во дворе было темно, но не настолько, чтобы не видеть Рэйвенара. Черный плащ, вороной, темный силуэт на фоне бледного неба. Он держался в седле так, будто конь был не средством передвижения, а продолжением его собственной вредной, красивой воли.
- Вы зачастили, милорд, - сказала, подходя к ступеням.
- Боюсь, Кривые Пни внезапно стали самым содержательным местом в округе.
- Как лестно для них. И что привело вас сегодня? Колодец? Плотник? Или новое желание посмотреть, как я спорю с местным населением?
- Последнее всегда заманчиво, - признался он. - Но сегодня я привез бумаги по мельнику.
О. Вот это уже было серьезно. Я спустилась еще на пару ступеней.
- Какие бумаги?
Демон достал из сумки сверток.
- Выписки. Долги. Договоры. Оказывается, ваш уважаемый сосед обманывал не только вас. Просто никто не удосужился связать концы.
Я взяла бумаги. Его пальцы чуть коснулись моих. Очень зря. Ночь от этого не стала менее холодной, зато я на секунду снова вспомнила, что мое тело, к несчастью, тоже участвует в общей драме.
- Откуда это у вас? - спросила гостя.
- Я же говорил. У меня были дела.
- Так вот какие дела.
- В том числе.
Я подняла глаза.
- Милорд, вы удивительно подозрительный человек.
- Это почти комплимент.
- Не обольщайтесь. Это форма тревоги.
Он чуть наклонил голову.
- И все же вы вышли.
- Из вежливости.
- Разумеется.
В голосе у него было ровно столько насмешки, чтобы меня уколоть, но не дать законного повода обидеться. Как же это раздражает, когда мужчина умеет дозировать свою невыносимость с такой точностью.
Я прижала бумаги к груди.
- Благодарю. Это полезно.
- Я рад.
Пауза повисла между нами: мягкая, темная, совершенно неуместная для приличной женщины и ссылки. Я вдруг остро вспомнила Ивара. Его спокойные руки. Его открытый взгляд. Его приют. И это почему-то всплыло именно сейчас, когда передо мной стоял совсем другой мужчина. Тот, от которого не веяло надежностью. От него веяло интересом,