Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Правая нога ниже колена была обмотана тряпками, поверх тряпок лежала припарка из лопуха. Кира сняла лопух, понюхала и отложила в сторону. Потом стала разматывать тряпки. Нижние присохли, и она отмачивала их водой из ковша, по одной, не торопясь. Под последней открылась рана: дыра от стрелы на голени, края вспухшие, чёрно-багровые, и из середины сочилось жёлтое. От раны вверх по ноге, почти до колена, кожа была горячая и тугая, лоснилась.
Кира долго смотрела на ногу. Потом взяла с груди свой камень, зажала в ладони и повела рукой над раной, медленно, от щиколотки к колену, не касаясь.
— Давно стоит чёрное, — сказала она негромко. — Глубоко ушло. До кости почти.
— Отрезать? — спросила Ярина. Голос у неё был ровный, только слишком тихий.
— Не знаю пока. — Кира не отрывала руки. — Может, выгоним.
Она вела камень долго. Завид застонал, дёрнул ногой, но глаз не открыл. Солнце за окошком опускалось, и последний его луч лёг на пол у лавки узкой полосой. Потом Кира разжала ладонь и посмотрела на камень.
— Всё, — сказала она. — Пустой.
Она отворила окошко и положила камень на подоконник, в последнее солнце, хотя его оставалось на один вздох. Потом повернулась к Ярине.
— Воды тёплой неси. Соли щепоть в неё. И тряпиц чистых, много.
Ярина принесла. Кира показывала, а мыла Ярина. Кира указывала пальцем: тут промой, тут придави с краю, вот так, пока светлое не пойдёт. Ярина давила, и из раны шёл гной, густой, с кровью, и тёк по голени на подстеленную холстину. Запах шёл такой, что Млава, заглянувшая было в дверь, отшатнулась назад. Ярина не отвернулась ни разу. Меняла тряпицы, выжимала их в лохань, давила снова, и руки у неё были по локоть в отцовской крови.
Купава стояла в дверях. Долго смотрела, как дочь промывает рану, потом повернулась и ушла, так ничего и не сказав.
Ночью Зорик сипел. Камня при нём не было, камень лежал пустой на подоконнике в дальней горнице, и Кира сидела у сына до утра, поила его с ложки тёплой водой, поворачивала с боку на бок и пела что-то себе под нос, тихо, без слов. Ярина спала на полу у отцовской лавки, на подстилке, и просыпалась каждый раз, когда он стонал.
Утро выдалось ясное. Кира вынесла камень на крыльцо, на самый солнцепёк, и сидела рядом на ступеньке, держа Зорика на коленях. Когда солнце поднялось над крышами, она отнесла камень сыну и повела его над грудью Зорика, недолго, пока тот не задышал ровнее. Потом снова вынесла камень на солнце. К полудню она пошла к Завиду.
Он открыл глаза, когда Кира ещё вела над ним рукой. Долго смотрел в потолок, моргая, потом повёл глазами вбок, туда, где у изголовья сидела Ярина с ковшом в руках.
— Ярина, — сказал он хрипло.
Ковш у неё в руках качнулся, и вода плеснула на пол. Ярина поставила его, не глядя куда, и слёзы у неё потекли сразу, крупные, частые. Она не вытирала их и не отворачивалась. Сидела и смотрела на отца, и плечи у неё тряслись.
— Живая, — сказал Завид. — А мне говорили… Ну, ну. Будет тебе. Иди сюда.
Он с трудом вытащил руку из-под одеяла, и Ярина схватила её обеими руками и прижалась к ней лицом.
— Я ж тебя схоронила, батюшка, — выговорила она сквозь слёзы. — Видела, как ты упал. Думала, всё.
— Упал, да не до конца. — Завид помолчал, отдыхая. Каждое слово давалось ему с трудом, и говорил он с передышками, но по-хозяйски складно, как привык. — Меня так просто не свалишь, сама знаешь. Ну, будет, будет реветь-то.
Ярина кивала, не поднимая лица от его руки.
— Одно скажи. — Голос у Завида стал твёрже. — Не обидел тебя кто там? Не опозорил? Ты скажи, я встану. Я встану и догоню, хоть на карачках, а догоню.
— Нет, — Ярина подняла голову, и лицо у неё было мокрое и красное. — Нет, батюшка, никто не тронул. Не успели. Нас печищенские мужики выручили, за нами через лес шли, через топь. Бились с ними. И Ярек с ними был, он и рану получил.
Завид закрыл глаза. Полежал так долго, что Кира отняла руку от его ноги, но он заговорил, не открывая глаз:
— Ярек, значит. — Губы у него дрогнули, почти в усмешку. — Второй раз он нашу деревню вытаскивает. Сперва лесопилку, теперь тебя. — Он помолчал. — Долг за нами. Большой долг.
Потом открыл глаза и повернул голову к двери.
— Мать позови. И Радима. Пусть поглядят, живой я. Полегче мне сегодня, так и скажи.
Ярина вытерла лицо рукавом и вышла в горницу. Купава сидела у стола над квашнёй, Радим чинил у окна ремень.
— Мама, — сказала Ярина. — Батюшка очнулся. Зовёт тебя. И тебя, Радим.
Купава встала так резко, что квашня поехала по столу. Прошла мимо дочери, не взглянув на неё, почти бегом, вытирая руки о передник на ходу. Радим бросил ремень и пошёл следом. Дверь в дальнюю горницу за ними осталась открытой, и оттуда послышался голос Купавы, сначала громкий, потом тише, со всхлипом.
Ярина осталась в горнице. Постояла у стола, потом подвинула квашню обратно на место, накрыла её полотенцем и пошла к Кире в светёлку.
На третий день небо затянуло с утра. Облака шли низко и ровно, серые, без просвета, и к полудню начал накрапывать мелкий дождь. Камень лежал на подоконнике, куда его положили на рассвете, и Кира дважды подходила к нему, брала в руку и клала обратно.
Зорик опять сипел. Ночью он спал плохо, а к утру задышал так же, как в Печищах, пока не вернулся Ярек, с присвистом на каждом вдохе. У Завида к полудню снова поднялся жар. Нога, которая вчера опала, опять налилась, и он метался по лавке и звал кого-то, чьё имя никто в доме не знал.
Кира