Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин

25 июня 1941 года. Декретное время: 7 часов 48 минут. Лесной массив западнее деревни Огородники.

— Послушай, а почему тебя все называют казачкой? Ты действительно из казаков? Просто, когда я звал тебя по имени и по фамилии, ты в итоге отозвалась только на прозвище.

Идущая справа Ольга, в любой момент готовая придержать меня в случае, если начну заваливаться набок, неудачно уперев в землю посох-костыль (как это уже было пару раз до того) болезненно поморщилась. Что-то по ходу не то я сказал.

— А я и есть казачка, Самсонов. Природная донская казачка, родом из станицы Луганской.

Ответила Мещерякова с явным вызовом, что поставило меня в тупик. На секунду притормозив, чтобы отдышаться, я постарался как-то разрядить обстановку:

— Ну и хорошо, что казачка, да еще и донская. Тихий Дон и все такое, казаки еще татар рубили, Ермак Сибирь покорял…

Девушка на мгновение замерла, внимательно посмотрев мне в глаза, после чего словно бы сдулась, не уловив фальши.

— Ты действительно думаешь, что… Ничего плохого? Ты читал Шолохова?

Шолохова я не читал — хоть его самые популярные книги и были включены в школьную программу, но на разбор четырех «казачьих» томов на уроках литературы было выделено всего пять или шесть часов, так что занимались мы с ними не более двух недель. Понятно, что за такой срок большую серию не осилить, а честно попытавшись начать читать первый том, я буквально завяз в описании казачьего быта в начале двадцатого столетия. Ромка Гармонов правда утверждал, что со второй части повествование быстро набирает ритм и события Первой Мировой в «Тихом Доне» еще как заходит — но не срослось. На уроках литературы мне хватило ответить пару раз, прочитав краткий пересказ книги, а читать сверх того уже не захотелось. Хотя все же легкое сожаление осталось — вроде бы перспективные романы, но изучаются всего две недели, в то время как над «Войной и Миром» Толстого мы бились два месяца. Но вот его я читать не смог от слова совсем…

Решив, что честность сейчас все же выгоднее неправды — а вдруг задаст наводящие вопросы? — я отрицательно мотнул головой:

— Не, не читал. Хорошая книга?

Мещерякова грустно потупилась.

— Хорошая ли? Да, пожалуй… Она тяжелая, очень тяжелая — но правдивая. Знаешь, читаешь ее — а словно бы и про свою семью узнаешь, что написано…

Подумав, я решил задать наводящий и в целом безобидный вопрос:

— Расскажешь мне о своих? В смысле о семье?

В глазах девушки вновь сверкнула боль — блин горелый, опять мимо! Да что такого я спросил, почему хоть опять что-то не то⁈ Стараясь как можно скорее исправить ситуацию, быстро заговорил:

— Слушай, если там что личное и неприятное, и не хочешь вспоминать, то и не надо. Извини, если вдруг чем огорчил…

Ольга с грустным вздохом ответила:

— Там очень много личного и «неприятного», и я старалась никому ничего не рассказывать о судьбе родных. Но если честно, иногда хочется выговориться — просто некому было, никто бы на заставе не понял. Ром… а тебе можно рассказать? Ты поймешь?

Последний вопрос задан очень проникновенно и немного встревоженно. Не совсем понимая, о чем в конечном итоге идет речь, но верно уловив интонации, я насколько мог радушно улыбнулся и максимально искренне ответил:

— Да, конечно пойму! А как иначе-то?

Мещерякова тяжеловато так вздохнула:

— Ну, тогда слушай. Семья моя сколько старожилы помнили, в станице Луганской и прожила. Батюшка мой был видным казаком, смелым, отчаянным — на Германской стал Георгиевским кавалером, крест получил за австрийского языка, важного какого-то офицера взял. Мамка его очень любила и очень им гордилась… Я ведь в семье самый поздний ребенок была, в двенадцатом году родилась. Еще у меня старший брат был и сестренка старшая…

Тут голос Ольги стал странно тихим, но помолчав буквально пару секунд она продолжила — правда глухо так, словно что-то тяжелое для себя говорит. Впрочем, вскоре я понял, что так оно и есть:

— Батька в пятнадцатом на Германской и сгинул, я его считай, и не помню совсем. Разве что иногда снится, что слышу его голос, и как он меня совсем маленькую на руки поднимает, да в седло перед собой сажает…

Тут девушка коротко всхлипнула, но тут же продолжила:

— Брат, Матвей, как ему четырнадцать годов исполнилось, в восемнадцатом пошел за советскую власть воевать, «контру» бить. Он уже крепким был, рослым — работа в поле быстро закалила. Мать не послушал, с дедовской саблей и отцовским «наганом», что тот ему подарил в последний свой отпуск, из дома сбежал… Ну так его самого «контра» и срубила — станичники из соседней Митякинской, не пожалели мальца… Да и как его в бою пожалеть, если он одного казака из револьвера в упор свалил, а другого шашкой поранил? Озверели, не посмотрели на возраст — а он, дурак молодой, в самое пекло лез…

От Олиного рассказа мне стало не по себе — но как оказалось, это было только начало пережитого ее семьей кошмара:

— В двадцатом, когда Махно по Деникину с тыла ударил, к нам в станицу зашел отряд вооруженных людей. И кто их знает, за кого были? Точно не казаки — вроде бы махновцы. А может из белых какой отряд дезертировал, а может…

Может и «красных» закончил за нее я мысль, но вслух девушка этого не сказала.

— К нам на постой пять мужиков встало, мама не посмела им отказать — при оружии ведь все. Только нас с сестрой старшей, Аринкой — ей как раз двенадцать исполнилось — на полатях спрятала, за печкой. А «постояльцы» — последнее слово Мещерякова выделала с особой ненавистью — подхарчившись, да выпив первака крепкого, на мать полезли. Она еще видная была, хоть уже и в годах, но хмельным-то все едино… Я спряталась, испугалась, забилась в угол, уши ладошками закрыла. А Аринка — она ведь посмелее была.

От интонации, с которой было произнесено последнее слово, у меня волосы на голове зашевелились — понять, что случилось дальше, было несложно.

— Оль, ты это… Можешь не рассказывать, я уже все