Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Он написал на ней счёт.

«Апр. 15 — июль 1 = 78 суток. 460: 78 = 5,9 га в сутки. По моей зоне лучший за прошлый год — 3,1. Гречко».

И ниже, уже словами, две строки:

«Скажи ему: за такую выработку машину кладут за два сезона. Пусть бережёт. Второй ему там не дадут».

Я эту бумажку сложил и убрал в тетрадь.

Мишке нужно было, чтобы цифру увидел тот, кто читал старую. Цифру увидели. Только увидели в ней не то, чего он ждал: не человека, который стоил приложения к разнарядке, а машину, которую положат за два сезона.

Я тогда подумал, что перепишу ему в ответ одни цифры, без последних двух строк.

Переписал всё.

Восемнадцатое июня.

В июне я косил, ставил перегородку, отбивался от проверки и получал срок на вторую прополку. Заявок в МТС я не подавал, потому что заявлять было незачем: к концу августа у меня по расчёту стояли две машины.

Их не приходило.

Они не приходили с апреля, с того дня, когда человек из области переписывал номера в книгу совхоза, а Мишка стоял и держал ему фонарь.

Клавдия положила линейку на страницу.

— Егор Кузьмич. Две строки.

— Какие?

— Вы знаете какие.

Я подвинул ей тетрадь.

Она перечеркнула обе строки по линейке, одним движением каждую, и не тронула приписку. Потом посмотрела на неё и перечеркнула и приписку тоже, и поставила справа дату: 22.VII.54.

И всё. Ни одного слова.

Себе я к тому часу сказал уже всё.

Дальше пошёл счёт, и счёт был простой.

Шестьдесят три гектара овса и ячменя позднего сева убираются конными жатками и вручную. Жаток у нас две, обе требуют ремонта, и ремонт теперь в хвосте. Людей на эти шестьдесят три гектара надо брать в конце августа, то есть в лён.

Жатки Кузьмин осмотрел двадцать второго и к вечеру принёс список.

У первой сработаны пальцы и лопнул кронштейн мотовила. У второй хуже: полотно гнилое по всей длине, и ножи в двух местах правлены столько раз, что править больше нечего. Полотно и ножи в кузнице не делают. Полотно и ножи — из МТС, и МТС теперь берёт нас в хвост.

Клавдия Никитична посчитала людей.

На шестьдесят три гектара вручную по нашему же плану выходило сорок человек на двенадцать дней. Сорока свободных людей у нас в те дни нет. В те же дни льняное звено берёт руками свои тридцать шесть — руками потому, что теребилка одна на район и до нас не дойдёт, — и берёт их поимённо, под расценку, объявленную в мае и записанную в три книги.

Значит, кто-то из двух работ будет делаться хуже. Выбирать буду я.

Двадцать третьего на наряде я сказал вслух то, что до тех пор говорил только тетради: машины из Кустанайской области не вернутся ни к уборке, ни к зиме, и рассчитывать на них перестаём с сегодняшнего дня.

Бабы этого не поняли, потому что для них две машины были в марте и в марте кончились. Поняли трое: Кузьмин, Пестов и Лыков.

Кузьмин спросил про жатки. Я сказал: в хвосте.

Пестов спросил, кому косить.

— Считаем к первому.

Лыков промолчал и только развернул шапку и свернул её обратно.

Потом всё-таки сказал, уже в дверях:

— В марте ты говорил — вернутся.

— Говорил.

— Ну вот и всё, что я хотел.

Он не попрекал. Он ставил метку, как ставят зарубку на косяке: было сказано тогда — вышло так.

Я эту зарубку записал себе сам, вечером, в ту же тетрадь. Внизу страницы, под перечёркнутой припиской: «Сказано на правлении 20.III, при всех. Вышло иначе. Записал сам, чтобы не забыть, что говорил при всех».

А вечером двадцать четвёртого я сел писать ответ.

Написал я его коротко, страницу с небольшим, и большую часть страницы занимало домашнее: что мать здорова, что Нюрка ходит в поле с подростками и руки у неё в ссадинах, что рожь ничего, что вороток я сделаю второй, если будет чем. Про заявление я не написал ни строчки, потому что писать про него значило бы напомнить, а не напоминать было единственное, что я мог для него сделать.

Спросил я одно, в самом конце, и спросил прямо:

«Мишка, напиши, что у вас будет с машинами зимой. Ставят их к вам на ремонт на месте или гоняют куда. И если на месте — то в чём».

Двадцать пятого я переписал уборочный план набело.

Первой строкой в нём стояло:

«Гарь убрать раздельно, даже если остальное придётся оставить позже».

Девятого августа я поехал в МТС за жаткой.

Ремонт нам Гречко дал вторым августа, как и обещал, и взял обе; первую отдавали девятого, вторую обещали к пятнадцатому. В кармане у меня лежал переписанный набело уборочный план, тот самый, где первой строкой стояла Гарь, и лежал он там уже две недели, и я его никому не показывал, кроме Клавдии Никитичны и правления.

Во дворе МТС стояла наша жатка, и полотно на ней было новое — светлое, с непотёртыми планками, — и по этому светлому пятну её было видно от самых ворот. Гречко вышел из мастерской в брезентовом фартуке, ткнул пальцем в мотовило и сказал, что кронштейн сварили, но сварили по живому, и что если я на нём буду ходить вкруговую по кочкам, то он у меня лопнет второй раз и уже насовсем. Полотно он записал в акт отдельной строкой и цену назвал вслух, не глядя в бумагу.

Вторую жатку он держал в дальнем углу разобранной, и ножи её лежали на верстаке в ряд, как раскладывают то, что ещё не решили — править или списывать.

Я спросил, будет ли она пятнадцатого, и он ответил, что рама будет, а ножей не будет.

Он взял с верстака один и повернул его ко мне лезвием к свету, и по лезвию шла волна: его правили столько раз, что кромка ушла внутрь и держаться на ней стало нечему.

— Новых у меня нет и до октября не будет. Хочешь — правь у себя, Кузьмин у тебя правит. Возьми все двенадцать и правь: он тебе из них соберёт восемь.

Я взял их в мешковину и увёз в тот же день, и Кузьмин потом сидел над ними четыре вечера и собрал не восемь,