Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Под мышку я залез рукой по локоть. Там было тепло, суше, чем снаружи, и мох там был другой, короткий, рыжеватый, а под ним шла белая грибница. Я вытащил её на пальцах. Опята росли из неё.

Дыхание я считал по тому, с каким промежутком выходил воздух из его отверстий, похожих на носовые, раз в четыре минуты, ровно, глубоко. Лёгких у него нет, но Ядро циркулирует и должно держать температуру. Глаз он открыл, когда я тронул веко, и закрыл, когда отпустил.

На нажим у основания головы отозвался, вяло отвёл голову на сантиметр. Трава на спине была сухая, мёртвая, в горсти ломалась, и только на боках, ближе к земле, ещё держалась зелёная. На затылке, под ёлкой, где не сохло, я нашёл прель, там мох слежался в тёмный войлок, и пахло от него погребом.

Пакеты для образцов я доставал по одному. Я взял соскоб сухой травы со спины и соскоб мха из-под мышки, потом отломил кусок грибницы, а один опёнок положил отдельно, целиком, с ножкой.

Земля из-под ладони, там, где он её только что вдавил, пошла в пятый пакет, войлок с затылка в шестой, горсть сухого мха с плеча в седьмой. Каждый пакет я подписывал маркером, тем самым, который Феликс в воскресенье обнюхал на предмет спирта, и складывал в наружный карман сумки. Пакетов в наборе было десять, три я оставил про запас.

Я взял в пробирку воду. Она сочилась из-под головы, между дёрном и землёй, там был ключ, и коповник лежал над ним ртом. Пока я ползал по нему, я слушал. Живого в траве не было. Птица не поднялась, когда я лез в кипрей, и мышь не шарахнулась из-под руки. На боку я нашёл одну старую нору, с гладким входом, и сунул в неё пальцы, там было пусто и сухо, стенки крошились. Хозяин ушёл давно, ещё летом. Всё, что должно было в нём жить, из него ушло, и он лежал пустой.

— Зимой тут всегда шевелится, — тихо проговорил Матвей у меня над ухом. — Мыши, птицы. Стог живой, отец говорил. Идёшь мимо, а он шуршит. А с осени тихо. Я думал, замёрзли.

— Не замёрзли. Ушли. — Я вылез из кипрея и отряхнул руки. — Они первыми почуяли, что он гаснет. У них на это нюх лучше моего браслета.

Сенклер стоял у сумки, рядом с ружьём, и смотрел на голову в дёрне. Потом он посмотрел на медведя, потом на меня.

— Что с ним делать, — произнёс он.

— С ним потом, — ответил я. — Ричард, у меня нет на него сил, и стабилизатора. Я весь стабилизатор влил в медведя, а силы ушли туда же. Медведь в первую очередь. Его надо снять с этого холма, пока он не проснулся и не лёг обратно греться.

Из-за ручья, с той стороны брёвен, донёсся мотор, и голоса.

— Пришли, — Матвей обернулся на звук. — К брёвнам пришли.

Они перешли через брёвна гуськом, шестеро, в одинаковых оранжевых жилетах поверх ватников, и первые двое несли верёвку и свёрнутый брезент, а за ними шли четверо с жердями. За ручьём, у дороги, стоял пикап, а за пикапом что-то низкое и широкое на гусеницах, с площадкой вместо кузова. Первый из шестерых, седой, с обветренным лицом, шёл, глядя под ноги, и поднял голову только на покосе.

Он увидел голову в дёрне и остановился. Остальные пятеро уткнулись в его спину и тоже остановились.

— Ричард, — седой не повышал голоса. — Это что?

— Это лес, — отрезал Сенклер. — Работайте.

Седой посмотрел на голову ещё раз, снял шапку, надел обратно и пошёл к медведю. Пятеро пошли за ним, и никто из них больше не смотрел на холм, только один, самый молодой, оглядывался через каждые три шага, пока седой не сказал ему что-то короткое.

Дальше командовал я.

— Брезент стелем вдоль него, с той стороны, где спина. Не за лапы. Никто не берёт его за лапы, у него плечо вывернется, и вы его убьёте. Катетер сниму сам, отойдите от передней. Голову держит один, вот вы, обеими руками под челюсть, и не отпускаете. Переворачиваем на счёт три, все разом, за шкуру на загривке и на крупе. Кто дёрнет раньше, тот пойдёт нести его один.

Катетер я вынул, пережал вену пальцем и держал, пока не перестало сочиться. Ядро под ладонью билось ровно, провал на двадцатом ударе остался, но не углубился. Он спал крепко, отдача от стабилизатора и сон вместе, и это было единственное, что играло нам на руку, в бодром состоянии эти полтонны никто бы никуда не понёс.

На счёт три его перевалили на брезент. Он ухнул всей тушей так, что брезент натянулся, и удержали его только потому, что седой вовремя сказал «держи». Во сне медведь шевельнул задней лапой, будто отпихивал кого-то, и затих.

Несли ввосьмером, с Матвеем и Сенклером, и Сенклер взялся за угол брезента, не дожидаясь, чтобы его попросили, он нёс наравне, и никто из его людей на это не оглянулся. Я шёл рядом с головой и через каждые двадцать шагов клал ладонь на грудь. Гольдман шёл позади всех, заложив руки за спину, и нёс мою сумку.

У брёвен седой посмотрел на воду и покачал головой.

— По брёвнам не пройдём, — он покачал головой ещё раз. — С такой ношей соскользнём. Вброд надо, ниже, где песок.

Вброд было по колено, вода была ледяная, узнал я это первым, идя впереди и проверяя дно ногой. Медведя пронесли над водой, не замочив, только край брезента черпнул, на том берегу его положили на площадку гусеничной машины, боком, головой к кабине. Двое остались с ним на площадке, седой сел за рычаги.

Матвей стоял у воды и смотрел назад, через ручей, на холм и голову у ельника.

— Док, — он кивнул туда же. — А с этим что?

— Ничего. Пусть спит. К нему не подходить, огня рядом не жечь, собак не пускать. Косить, копать, брать пробы, ходить на нём с чемоданами, всё это тоже нельзя. Пусть лежит.

— Он же встанет, — Матвей не отводил глаз от холма.

— Не встанет. Если встанет, Матвей, вы первый об этом узнаете, он вам первым делом ощупает ботинок.

Матвей подумал и кивнул, кажется, всерьёз.

Гольдман догнал меня у пикапа, когда я стягивал мокрые штанины к ботинкам, чтобы не хлюпало. Он наклонился ко мне, понизив голос:

— Михаил Алексеевич, я правильно понял, что