Русская Америка - Игорь Алмазов
Книгу он взял назад.
— Ступайте спать, Вершинин. Завтра у вас приём.
* * *
Ночь я спал в конторской избе, на лавке у печи. Пол не качался, и от этого меня мутило до рассвета. Внутреннее ухо ещё жило на качке и не верило неподвижным доскам. Дважды я вставал и держался за косяк, пока изба не переставала плыть. Утром я шёл к складу, расставляя ноги шире, чем надо, и Прошка за мной шёл так же, и промышленные у вешал смеялись нам вслед.
До приёма я обошёл Павловскую гавань. У воды, ниже конторы, жались казармы промышленных, низкие, с одним окном на десять нар, и из дверей тянуло дымом и мокрой шерстью. За казармами, выше по склону, горбились земляные бараборы кадьякцев, крытые дёрном, и дым выходил из них прямо в крышу, через дыру. Глаза у всех, кто выходил оттуда, были красные. Вешала с юколой шли вдоль всего берега, и рыбой пахло везде, даже у меня на рукаве. Байдарки лежали на гальке вверх дном. Кожа на них была натянута на остов из дерева и кости так туго, что звенела под ногтем. Креольские ребятишки бегали за мной до самой церкви, босые по холодной гальке, а за ребятишками бегали собаки, рыжие и остромордые. Над гаванью поднимались горы, по вершинам ещё в снегу, и холодом с них тянуло даже в полдень.
Под приём мне отвели пустой амбар при конторе. Вакцины никто не просил. Несли то, что носили в себе с осени.
Первыми пришли те из промышленных, кто зимовал на дальних артелях. Дёсны у них были рыхлые, синие у зубов, и зубы шатались у меня под пальцем. Ноги отекали до колен, и у двоих разошлись старые рубцы, затянутые ещё прошлым летом. За ними шли переломы, сросшиеся криво, голень с выгибом наружу и кисть, которую никто не вправлял и которая теперь не сжималась в кулак. У одного на голени сочился свищ, вторую зиму. Глаза у тех, кто ходил за зверем по льду, красные, с гноем в углах, и смотрели они, щурясь, даже в амбаре.
Работал я всё быстрее, и Прошка не поспевал подавать корпию. Следующего я брал, не дав прежнему опустить рубаху. Цинготным я велел варить хвою, ветки, что ни на есть молодые, и пить отвар по утрам, кружку натощак.
— Хвою? — спросил бородатый, с синими дёснами. — Мы не козы, господин лекарь.
— Козы цингой не болеют, — сказал я. — Пей.
Амбар засмеялся, и бородатый засмеялся тоже, прикрыв рот ладонью.
Нарывы я вскрывал, свищ чистил. Глаза промывал остуженной водой с квасцами и показывал, как промывать самим, и до вечера руки у меня пахли гноем сквозь уксус.
— Кто вправлял? — спросил я хозяина кисти.
— Никто, господин лекарь. Сама срослась, к Рождеству. Весло держит, и ладно.
Сломать её снова и сложить я бы мог. Только через неделю он ушёл бы с ней на промысел, в лубке, и срослась бы она хуже прежнего. Кисть я трогать не стал.
К полудню в амбар ввалились Литке с Врангелем, мокрые по пояс, весёлые.
— Андрей Ильич, у Лисянского банка в проливе не там! — Литке встряхнул тетрадью. — На две сажени мельче, чем у него, и на полкабельтова к северу! «Нева» тут всё наврала!
— Не всё, — сказал Врангель. — Мыс у него верный. Промер он клал зимой, в туман, со шлюпки, и лотлинь у него, видно, сносило течением.
— Мыс верный, а банка нет! Они тут на «Неве» полгода зимовали и банку так мимо и положили! Мы её нынче же всю обойдём, до последнего камня!
Следом в дверь заглянул подштурман Козьмин, ходивший с ними на промер. Попросил он у меня мази для гребцов, у которых трескались руки на вёслах, взял горшок, кивнул и ушёл.
Мичманы ушли на промер Чиниатского залива, споря на ходу про банку, и голоса их мне ещё долго было слышно с воды.
На пристани выгружали муку. Распоряжался там квартирмейстер Михеев, человек лет тридцати пяти, с лицом, обветренным до красноты, какая садится на лицо раньше срока. Кули он считал вслух, сбиваясь и начиная сызнова. Лес здешний он знал. Матросам он говорил, какое бревно под настил брать, а какое не брать, и говорил со знанием, какого у прочих на шлюпе не было. Я прошёл мимо и ничего у него не спросил.
* * *
Опись начали на третий день, двадцать второго, в складе, при открытых воротах. Земля к этому дню у меня под ногами встала, и только рука, когда я нагибался к ящику, ещё искала поручень. Писал я на бочке, подложив доску. Скородумов держал свечу и читал мне нумера с ярлыков, где их можно было прочесть. Двое конторских ждали у двери и строку за строкой подписывали после нас со Скородумовым, медленно, выводя по буквам.
«Первое. Банка стеклянная, в обхват, под пузырём бычьим и воском, пузырь надрезан с угла мною, для пробы спирта. В ней голова человеческая, мужская, в спирту, сосуды налиты красным воском, глаза стеклянные. Нумер на ярлыке затёрт».
«Второе. Банка малая, под пузырём. В ней кисть руки правой, мужской, сосуды налиты. Ярлык латинский, нумер затёрт».
К полудню в описи набралось девять строк. Ворота мы держали настежь, чтобы свидетелям было видно руку, и с воды тянуло в них весь день. Пальцы у меня закоченели так, что перо я держал в кулаке, и Скородумов дышал на свои, прикрывая свечу.
Едва я взялся за десятую, из-за мыса показалась партия. Байдарок было десятка три, и шли они одна за другой, не сбиваясь, и вёсла поднимались у всех разом. Передовщик, русский, с бородой, белой от соли, вылез на гальку сам и долго стоял, расставив ноги.
— Девятые сутки в пути, господин лекарь, — сказал он. — Ночуем где придётся, на берегу. Один у меня кровью кашляет. Прочие отогреются. Партия на промысле до осени, а этих я привёл с первой добычей.
Гребцов вынимали из байдарок на руки. Сами они выйти не могли, ноги у них не разгибались. Осматривал я их тут же, на гальке.
Таких плеч я не видел ни