Год 2000-й. Восход полной луны - Александр Борисович Михайловский
Так, в мрачном безразличии, погруженная в себя, я влачила свою жизнь за решеткой. Только одно роднило меня с остальными: я с нетерпением ждала суда, а его все не было. И где-то очень, очень глубоко во мне все же тлела слабый огонек надежды, что все еще может быть хорошо. Вероятно, этому в некоторой степени способствовали вечерние разговоры сокамерниц: они любили обсуждать свои планы по выходе на волю. Удивительно, но каждая была уверена, что жизнь ее будет гораздо лучше, чем «до». Они так сочно, с таким воодушевлением описывали свое предполагаемое будущее, что я, лежа на жесткой шконке и делая вид, что засыпаю, жадно их слушала. Все это были женщины со своими проблемами, многие со страшным прошлым… но мечты их были по преимуществу бесхитростно-чисты. И тогда я невольно тоже заражалась их мечтами… И уплывала в сладкий счастливый сон, где я была свободна. И почему-то часто снился муж… Как будто он жив и, более того, ласков и внимателен, как в первые годы брака. И когда я утром просыпалась, все еще под чарами ночных видений, соседки по камере замечали улыбку на моем лице. «Гляньте, наша генеральша малахольная лыбится! Мужик, что ль, молодой с большой елдой приснился?» — глумились они и довольно беззлобно смеялись.
Но с некоторых пор я стала сомневаться, что доживу до освобождения — и тогда душу охватывал тоскливый холод. Дело в том, что мое здоровье стало сдавать. Часто болела голова — очевидно, повышалось давление. Я потеряла несколько зубов… Началось что-то похожее на ревматизм — суставы ныли, а при перемене погоды их просто выкручивало. Иной раз я замечала, что сердце словно сбивается с ритма — и тогда я старалась дышать медленно и глубоко. Нет, я не могла умереть здесь! Ведь я нужна сыну!
Перебои в работе организма пугали меня не на шутку. Я стала еще более мрачной — постоянные мысли о смерти давили тяжкой глыбой. С одной стороны от меня брезжила тьма, с другой подстерегало безумие. Я знала, что сломаюсь ровно в тот момент, когда одна из этих сторон одержит надо мной верх. И если безумие я еще могла как-то сдерживать, просто запретив себе размышлять о многих вещах, то тьма была неподвластна усилиям воли. Но одно подпитывало другое: чем больше тревожных сигналов посылало мое тело, тем ближе надвигалось отчаяние, которое, закручиваясь грозным смерчем из боли и страха, стремилось поглотить меня, не оставив ничего.
И мне уже не снились счастливые сны. Ночи стали временем ужаса. Засыпая, я погружалась во что-то сырое, вязкое и холодное — оно засасывало меня и делало крик беззвучным. Оно твердело, и я застывала в нем, как в ледяной глыбе, не в силах даже сделать вдох…
Я просыпалась с прыгающим сердцем, тяжело дыша. Днем дрожали руки. Понимая, что это болезнь, я осознавала и то, что никакой врач тут не поможет. При лечении сердечных заболеваний нужны домашняя обстановка и душевное равновесие, а совсем не мрачная камера на восьмерых, вкупе со всем прочим, что прилагается к несправедливому обвинению и бесконечному содержанию под следствием.
Сокамерницы заметили перемены во мне. И теперь сторонились еще больше. Иногда долетали их перешептывания: доживет ли генеральша хотя бы до суда, а не то что до освобождения? Все вокруг виделось в сером безрадостном цвете, и уже ничего не могло вызвать во мне даже кратковременного всплеска радости — даже свидания с дочерью.
В один из таких обычных серых дней голова моя просто раскалывалась от боли, и я лежала на шконке, чувствуя мучительную пульсацию в висках. Как сквозь вату донесся лязг опираемого засова…
Как-то вдруг настала странная тишина. Это сокамерницы прекратили свою возню и разговоры. В камеру вошли несколько человек… И повеяло таким удивительным, почти забытым запахом, что во мне что-то шевельнулось: так пахло от респектабельных суровых мужчин. И именно этот запах заставил меня повернуть голову к двери.
Увиденное оказалось столь невероятным, что я приняла это за галлюцинацию. «Ну вот, поехала крыша», — подумала я с тоской и одновременно с каким-то облегчением. Я разглядывала видение, которое было очень реалистичным и ярким.
В центре камеры стояли четверо, и трое из них были мне знакомы: только что избранный президент Путин, представительный полный мужчина в прокурорском мундире высокого ранга (как бы не сам господин Устинов) и… мой покойный муж. Четвертого я опознать не смогла, но сразу было ясно, что он главный в этой галлюцинации, то есть компании. От этого необычно одетого господина, над головой которого завис призрачный светящийся ореол, веяло холодом и решимостью. В то время, как господин в прокурорском мундире был смущен, мой муж смотрел на меня с любовью и состраданием, а президент имел деловой вид человека, исполняющего свой долг.
Сокамерницы, застыв, тоже смотрели на этих людей, и меня кольнула мысль: если у них такая реакция, значит, они тоже видят гостей? Впрочем, я тут же логически все для себя объяснила: видимо, женщины мне тоже чудятся, а на самом деле их в камере нет.
Мой «муж» смотрел не меня каким-то слишком живым для плода галлюцинации взглядом. Он выглядел значительно моложе того возраста, в котором был убит. Не просто моложе — как-то одухотвореннее, что ли… Мы молча смотрели друг на друга, и прочие из этой компании как-то уже не особо занимали моего внимания. Вроде они довольно вежливо поздоровались со мной, и я машинально кивнула в ответ, отметив, что головная боль немного утихла.
Молчание продолжалось недолго.
Прокурор прокашлялся и, сделав шаг вперед в направлении моей шконки, стал зачитывать какую-то бумагу.
Я плохо понимала звучащие слова, так как не могла отвести взгляд от мужа. Ну, вот и свиделись… Раз уж ты, Левушка, явился мне, значит, заждался на том свете… Что же, раз пришла пора, то забирай меня с собой… Куда только? В ад или