Все сначала! - Сириус Дрейк

В поле зрения попала его довольная рожа.

— Смотри–ка, какой полезный завтрак! — он с гордостью обвел рукой стол. — Овсянка, сырники мои фирменные, и кленовый сироп! Кстати, как они этот клен выжимают, а? Дерево же твердое! Ну да ладно…

Он наконец сел напротив, отхлебнул из своей банки что–то темное и с интересом на меня посмотрел.

Слюна, тонкой струйкой потекла по подбородку, и начала капать на ноги.

— Ну что, как спал? — весело спросил дед.

Я молчал. Естественно молчал!

— Ага, не выспался, вижу, — кивнул он, как будто получил ответ. Потом потянулся куда–то вбок, за спинку моего стула, и дёрнул за что–то.

Моя правая рука, как на шарнире, поднялась и неловко помахала в воздухе.

— О! И тебе привет, внучок! — обрадовался дед. — Ну ладно, опускай.

Он дёрнул за другую верёвку, и моя голова начала безвольно болтаться взад–вперед, будто я кивал.

— То–то же! — удовлетворенно хмыкнул Фома. — В общем, Ваня, ситуация. Мне конечно было весело делать блоки на потолке, чтобы с тобой поболтать, но… Идёт уже третий день, как я колю тебе этот миорелаксант собственного производства. Название сложное, не буду грузить. Ты уже должен был найти свою звездочку, а тебе, гаду, пофигу! Ну, не совсем пофигу, двигаться не можешь, это да. А вот магии как нет, так и не было. Парадокс!

Он отложил вилку и потер руки, в его глазах загорелись знакомые искорки безумия.

— Остался последний способ! Не одобряемый, радикальный, но что поделать, наука требует жертв! Нужны эмоции, внучок. Сильные. Шок. Чтобы твой организм, так сказать, встряхнулся и пробил эту пробку!

Он полез под стол и с торжествующим видом вытащил… большую резиновую грушу с наконечником. Клизму. Огромную.

— Вот это, — он потряс ею в воздухе, — это на самый крайний случай. Прямой доступ к… э–э–э… центру энергетических меридианов, согласно некоторым нетрадиционным учениям, которые я в молодости изучал ради одной дамы… Клава ее кажется звали… Ну, неважно!

Он заметил, как мои глаза, и без того выпученные, стали походить на блюдца. Налились не просто страхом, а каким–то первобытным, животным ужасом. Сквозь паралич я почувствовал, как холодеет всё внутри.

— О! — обрадовался дед. — Вижу, метод уже начинает работать! Эмоция! Страх! Отлично! Но мы не будем торопиться. Это оружие последнего шанса.

Он с явным сожалением убрал клизму обратно под стол. Потом фыркнул.

— Да ладно тебе, не ржи глазами! Я же пошутил! Ну, почти… — отмахнулся он, будто я с ним кокетничал.

Потом его лицо снова стало серьезным. Он засунул руку в карман халата, потыкался там и вытащил толстую пачку купюр, перехваченную банковской резинкой. Прикинул её вес на ладони, потом поднес поближе к моему лицу, чтобы я мог рассмотреть.

— А вот это, — он подмигнул мне, — это уже не шутка. Твой скромный процент с того… э–э–э… успешного ограбления. Настоящие, кстати. Не мои поделки.

Я не отвечал. Не мог шевелиться. Но почувствовал, как по щекам разливается жар. Глаза начали неметь от дикого напряжения. В них, сквозь плёнку беспомощности, полезла ярость. Чистая, концентрированная, бешеная злость. На него. На эту ситуацию. На эту пачку денег, которая была моя по праву. Зрачки, наверное, стали красными.

— О–о–о! — протянул дед, наблюдая за моей реакцией с научным интересом. — А вот это уже серьёзно! Гнев! Прекрасная, мотивирующая эмоция! Ну что, почувствовал, как внутри что–то закипает? Дёрни силой, внучок! Выплесни! Прорви этот чёртов блок! Давай!

Он тыкал пальцем в сторону моей грудины, будто нажимая на невидимую кнопку.

Я сидел, пристегнутый, с горящими от бессильной ярости глазами, а он сидел напротив и агитировал меня «прорвать блок» с таким видом, будто мы просто пили чай.

И самое паршивое, что где–то глубоко, под толщей паралича и гнева, я начал что–то чувствовать. Не в мышцах. Глубже. Как будто в самой середине груди сжали туго завязанный узел. И от этого узла в стороны бились тонкие, нитевидные разряды. Словно ток. Слабый, едва уловимый, но… он был.

Дед, кажется, тоже что–то заметил. Его брови поползли вверх. Он притих, не сводя с меня глаз.

— Ну? — выдохнул он. — Почти?

Я не мог ответить. Я мог только смотреть на него и чувствовать, как внутри меня медленно, с чудовищным скрежетом, начинает шевелиться что–то новое.

— Медленно, — цыкнул дед, и достал пятисотрублевую купюру. — Прости, но это для твоего же блага!