Протокол "Панспермия" - Александр Науменко

— Пробу — да. Но информацию — нет. Здесь всё. Координаты заводов, карты, технологии.

— Вы не понимаете, — посмотрел на него с ужасом Берг. — Мы только что включили таймер. Этот механизм… он начал перестройку атмосферы. Вы видели Марс на карте? Они его осушили. А Землю затопили.

Корф спрятал диск во внутренний карман пуховика.

— Разберемся, Андрей Николаевич. У нас теперь есть технологии богов. А с таймером…

Он посмотрел в иллюминатор на удаляющееся голубое зарево.

— Наша наука что-нибудь придумает. Главное, что мы первые.

Вертолет уходил на юг, борясь с турбулентностью. В кабине пахло потом и авиационным керосином.

Берг смотрел на удаляющуюся точку. Голубое зарево уже пробило облачный слой и уходило в стратосферу, формируя странные, неестественные облака. Радиоэфир молчал. Мощнейшие электромагнитные помехи заглушили все частоты.

— Вы понимаете, что мы наделали? — спросил он, не поворачивая головы. — Этот завод… он ведь не просто топит лед. Он меняет альбедо планеты. Парниковый эффект. Через год здесь будут джунгли. А в Европе пустыня.

Корф вновь вытащил из кармана накопитель. Маленький черный прямоугольник, в котором теперь была заключена судьба цивилизации. Он провел пальцем по логотипу «РосГеоНедра», стирая с него иней.

— Значит, у нас есть год, чтобы научиться этим управлять, — спокойно ответил он.

В его глазах отражалось голубое сияние погибающего мира, который они только что приговорили к перерождению.

— Или год, чтобы построить ковчеги. В любом случае, Андрей Николаевич, бюджет нам теперь точно одобрят.

Он усмехнулся, но его руки, сжимающие накопитель, побелели от напряжения. Внизу, под ними, древний механизм с лязгом проворачивал шестерни истории, начиная новый отсчет.

***

Три месяца спустя. Москва.

Корф проснулся за четыре секунды до будильника. Старая армейская привычка, вросшая в нервную систему где-то между вторым и третьим чеченским командированием, никогда не давала электронике права первого голоса. Он лежал в темноте, глядя в потолок. Серый декабрьский рассвет сочился сквозь шторы, но за окном моросил дождь. Не снег. Дождь. В Москве, в середине декабря.

Он сел на край кровати, нашарил ногами тапки. На прикроватной тумбочке, рядом с телефоном, лежал блокнот в кожаной обложке, исписанный мелким, аккуратным почерком. Корф вёл эти записи с первого дня после возвращения из Антарктиды. Не дневник. Списки. Фамилии, задачи, сроки, приоритеты. Бумага не подключена к сети, бумагу нельзя взломать.

Он открыл на сегодняшней дате. Три пункта.

10:00. Закрытое совещание. Академия наук. Корпус «В».

15:00. Кремль.

Позвонить Бергу.

Третий пункт стоял без времени. Корф откладывал этот звонок уже неделю.

Отложив бумаги, мужчина неохотно поднялся, потягиваясь, начиная лёгкую разминку. После чего, заправив постель, принялся к утренним процедурам, как делал это всегда.

В ванной он долго смотрел на своё отражение. За три месяца лицо изменилось. Не постарело, скорее высохло, как глина на солнце. Скулы обозначились резче, морщины у рта стали глубже. Под глазами залегли тени, которые не убирал никакой сон. Он провёл ладонью по гладкому черепу, привычным жестом, ставшим почти ритуальным.

Бритва прошла по подбородку тремя точными движениями. Корф побрился, оделся, повязал галстук двойным виндзорским узлом. Тёмно-серый костюм, белая рубашка, чёрные оксфорды. Форма чиновника высшего звена, надёжная, как камуфляж.

На кухне он сварил кофе в джезве, по-турецки, единственное, что умел готовить хорошо. Квартира на Фрунзенской набережной пустовала уже давно. Жена ушла семь лет назад, детей не нажили. Иногда Корф думал, что это к лучшему. Человеку, несущему в нагрудном кармане флешку с приговором цивилизации, семья ни к чему.

Телефон зажужжал. Помощник. Поднёс аппарат к уху.

— Машина у подъезда, Игорь Станиславович.

— Выхожу.

Он одним махом допил кофе, сполоснул чашку, вытер руки полотенцем. Положил блокнот во внутренний карман пиджака. Проверил, что накопитель в сейфе, запечатан, код сменён вчера. Второй накопитель, рабочая копия, в защищённом кейсе, пристёгнутом к запястью титановым браслетом.

Чёрный «Аурус» ждал у подъезда. Капли дождя скатывались по лакированному капоту. Водитель находился за рулём, позёвывая. Но при виде шефа сделал серьёзное лицо.

Москва за окном автомобиля проплывала мокрая, растерянная, не по-зимнему тёплая. Термометр на приборной панели показывал плюс девять. Газоны вдоль набережной зеленели, и в этой неуместной зелени чудилось что-то болезненное, лихорадочное, как румянец на щеках тяжелобольного. Прохожие шли без шапок, в лёгких куртках, и на лицах у многих читалось одинаковое выражение. Радость, смешанная с тревогой. Тёплая зима. Хорошо. Но почему?

Корф знал почему. И от этого знания Москва за стеклом казалась декорацией спектакля, актёры которого ещё не прочли финальный акт.

Водитель, немолодой прапорщик Семёнов, молчал, как молчал всегда. Корф ценил это качество. Он смотрел на проплывающие фасады и прокручивал в голове тезисы утреннего доклада. Не для Кремля. Кремль потом. Сначала учёные.

— Вас к главному или чёрному входу? — поинтересовался водитель.

— К чёрному.

Корпус «В» Президиума Российской академии наук, спрятанный за главным зданием на Ленинском проспекте, снаружи выглядел невзрачно. Четырёхэтажная бетонная коробка 1970-х годов, облицованная потемневшим известняком. Внутри, за тремя постами охраны и сканерами, обстановка напоминала бункер. Конференц-зал без окон, с низким потолком и люминесцентными лампами, заливавшими пространство безжалостным белым светом. Длинный стол подковой. Двадцать шесть человек.

Корф вошёл последним. Сел не во главе, а сбоку, у стены. Привычка наблюдателя видеть всех, оставаясь на периферии внимания.

Он знал каждого присутствующего по имени, биографии и номеру допуска. Двадцать шесть человек, отобранных из тысяч. Геофизики, климатологи, океанологи, специалисты по атмосферной динамике, два генетика, один астрофизик. Ни один из них не знал полной картины. Каждый владел фрагментом, как слепец, ощупывающий хобот слона и убеждённый, что это змея.

Председательствовал академик Рудаков, семидесятилетний геофизик с лицом, вырубленным из серого камня, и руками пианиста. Он постучал карандашом по графину с водой.

— Коллеги, начнём. Прошу отключить все устройства связи. Напоминаю о подписке.

Шорох, щелчки кнопок. Двадцать шесть телефонов легли на стол экранами вниз.

— Первый вопрос повестки. Динамика температурных аномалий за истекший квартал. Слово имеет Виктор Андреевич.

Поднялся Виктор Андреевич Зотов, климатолог из Института физики атмосферы, худощавый, нервный, с привычкой дёргать мочку левого уха, когда волновался. Мочка его уха сегодня покраснела и, кажется, готова