Ставка на любовь - Ольга Дашкова

– Значит так, – голос ровный, без вибрации. – Еще раз – и я расскажу Людмиле Васильевне, чей телефон лежит в шкафчике на физкультуре и что на нем. Она впечатлится, Сем. Обещаю.

Пауза.

– Ты блефуешь, – сказал Сема, но уже тише.

– Проверь, – сказала она.

Шаги. Удаляющиеся. Семен уходил. Я медленно выдохнул. Лаврова не блефовала, это было слышно. Она вообще не тратила слова на блеф – только на то, что работает.

Увидел ее через минуту, девушка шла по коридору с учебником под мышкой, лицо спокойное как будто ничего не было. Никакого торжества, никакого облегчения. Просто идет. Просто живет.

Я смотрел секунды три. Потом она подняла взгляд – увидела меня у окна. Остановилась на долю секунды.

– Чего смотришь, – привыкла, что смотрят с определенной целью.

– Окно здесь.

– Там тоже есть, – кивнула в сторону лестницы.

– Знаю.

Она смотрела на меня секунду, изучала. Потом пошла дальше. На этот раз не сказала понаехали. Или я не услышал.

Вечером тетя Галя поставила на стол котлеты и спросила как дела в школе.

– Нормально.

– Друзей завел?

– Знакомых.

Она немного помолчала, с той аккуратностью, с которой люди молчат, когда хотят спросить, но не уверены что имеют право.

– Клим, – сказала наконец. – Ты если что – ну, не знаю. Я здесь.

Я посмотрел на нее. Тетя Галя была некрасивая, усталая, одинокая женщина с котом который всех ненавидел. Она не знала, что со мной делать и не притворялась что знает. Это было честно.

– Спасибо.

Не нормально. Просто спасибо. Она, кажется, удивилась. Встала, пошла к плите. Кот с подоконника посмотрел на меня с чуть меньшим презрением чем обычно.

Я доел котлеты. За окном темнело рано – ноябрь, в С…, все как обычно. Я думал о том как Лаврова сказала проверь. Ровно, без злости. Не как угроза – как факт.

Потом подумал о Нике и ее поставленном смехе и о том, что Семен смотрел мимо телефона. Потом перестал думать обо всем этом.

Потом снова начал.

Никаких историй, сказал себе.

Кот спрыгнул с подоконника и ушел в другую комнату. Даже он мне не верил.

Дарина. Ноябрь.

Маша пришла из школы с разбитой губой и спокойным лицом. Это было хуже чем если бы плакала. Я увидела ее у ворот. Стоит, ждет, смотрит в сторону. Губа вздутая, на подбородке засохшее. Куртка застегнута не на те пуговицы.

– Маш.

– Привет.

– Что случилось?

– Ничего.

Семь лет и уже умеет так. Ничего. Я сама ее научила, но не специально, просто она смотрела как я отвечаю на вопросы и запоминала. Дети копируют то что работает. Вот и научила.

Присела перед ней, взяла за подбородок, Маша не отвернулась, дала посмотреть. Губа рассечена, не глубоко, но приложили нормально. Кто-то постарался.

– Кто?

– Никита из параллельного.

– Почему?

Маша помолчала. Потом сказала, ровно, как будто цитировала:

– Он сказал, что у меня папа убийца и сидит в тюрьме и что я тоже буду убийца когда вырасту.

Отпустила ее подбородок. Встала. Взяла за руку. Пошли.

Я не сказала ничего, потому что внутри все сжалось в одну точку такой плотности, что слова просто не проходили. Не злость даже. Злость это когда горячо. Это было холодное, тяжелое, старое. Я с этим живу столько лет, что уже не удивляюсь, просто каждый раз как удар под ребра, который ждешь и все равно не успеваешь закрыться.

Но Маша. Маше семь.

**

Дома я посадила ее на кухне, достала аптечку. Перекись, вата, пластырь. Маша сидела смирно, привыкла к моим рукам, знает уже, что не буду дуть и охать и говорить бедная моя. Я молча обработала губу. Она молча терпела.

– Больно?

– Нет.

Врала. Но это уже ее выбор. Заварила ей чай, достала печенье, последнее, приберегала, ну и ладно. Маша обняла кружку двумя руками и смотрела в стол.

– Дар, – сказала она.

– М.

– Папа плохой?

Тишина. Я стояла у плиты и смотрела на конфорку. Не включенную. Просто смотрела. Вот этот вопрос. Он приходит всегда когда я не готова, хотя, я никогда не готова, это я себе просто говорю что когда-нибудь буду. Не буду. Нет правильного ответа на этот вопрос, есть несколько неправильных, и надо выбрать наименее убивающий.

– Он сделал плохое, – сказала. – Это разные вещи.

Маша подумала.

– Но он же знал что плохое делает?

Семь лет. Семь лет – и уже в точку.

– Наверное знал, – пожала плечами. – Иногда люди делают плохое не потому что злые. А потому что сломанные.

– А он сломанный?

– Да.

– А мы?

Обернулась, посмотрела на сестру. Маша смотрела на меня серьезно, без страха, просто ждала ответа. Темные глаза, губа с пластырем, печенье зажато в кулаке.

– Нет. Мы не сломанные.

Не знаю, зачем я это сказала. Может, потому что она должна в это верить. Может, потому что хоть кто-то должен.

Маша уснула в девять, я читала ей вслух, долго, пока не засопела. Потом я сидела на кухне с холодным чаем и думала о том, что надо бы поговорить с классной Машиной насчет этого Никиты.

Поговорить, это значит прийти. Прийти, значит снова быть дочкой того самого Лаврова на этот раз снова в начальной школе, среди чужих мам с правильными мужьями и чистыми биографиями. Смотреть на то, как они смотрят.

Я умею. Я это уже проходила. Просто каждый раз немного убивает.

***

Мама пришла в половине одиннадцатого. Не одна. Я услышала голоса еще на лестнице: – ее смех, мужской бас, что-то упало в прихожей и зазвенело. Я убрала учебники, закрыла тетрадь, встала, налила себе воды.

Они вошли в кухню. Мама раскрасневшаяся, в расстегнутом пальто, от нее пахло вином и чужими духами. Мужчина за ней высокий, незнакомый, лет сорока, с видом человека которому здесь все интересно и ничего не касается.

– О, Дарин, ты не спишь еще, – сказала мама. Голос легкий, как будто сегодня был самый обычный день.