Фатум - Ксения Шаманова

Прокурор Лобанова ненадолго впадает в оцепенение; она не смотрит на свидетеля и стучит подушечками пальцев по обшарпанному столу. Наконец, поднимает голову, откидывает волосы и задаёт очередной странный вопрос:

— А как бы вы охарактеризовали Алису? Какой она была как… личность?

Куратор Вьюшин хмурится, касается шеи и держит руки перед собой, точно щит.

— Алиса — сложный ребёнок. Но она так старалась остаться хорошим человеком… Знаете, у неё всегда можно было попросить помощи. Такая неравнодушная… Я даже предлагал ей быть старостой группы, правда, она отказалась… Я согласен с тем, что эта девушка была немного замкнутой и неуверенной в себе. Но я поверить не могу, что она могла совершить самоубийство, — бросает испепеляющий взгляд на директора «Фатума». Тот едва заметно усмехается, и его безмолвный ответ заставляет свидетеля крепко сжать кулаки.

— Этот мерзавец убил её! — вдруг выкрикивает Вьюшин. Его лицо багровеет от наконец-то выпущенного наружу гнева.

— Не делайте поспешных выводов! — машет руками обеспокоенный судья. — Говорите по существу!

И мне почему-то вспоминается герой Салтыкова-Щедрина — Органчик, который умел произносить лишь две фразы: «Не потерплю» и «Разорю». Я чуть не рассмеялась в голос! Но в эту минуту ловлю на себе возмущённый взгляд внимательного зрителя и сползаю на самый краешек стула, ещё сильнее натягивая капюшон на глаза.

— Алексей Михайлович, скажите, а Алиса была хорошей ученицей? Вы бы, например, могли назвать её талантливой?

Вьюшин качает головой.

— Конечно. Она должна была стать известной писательницей. Я в это верил, и мне так жаль… Вы знаете, я чувствую себя виноватым за то, что не сумел помочь бедняжке…

— Ваша честь, — прокурор Лобанова безжалостно обрывает зарождающийся монолог и достаёт из спортивной чёрной сумки ученический дневник. — В качестве доказательств свидетель предоставил последний дневник девушки. И мы можем заметить, что преподаватели школы довольно часто хвалили Алису, — она шелестит хрустящими страницами. — Молодец! Умница! Очень хорошая работа! Интересный проект! Благодарность за активное участие в дебатах! — прокурор обводит присутствующих внимательным и весьма самодовольным взглядом. — Все эти комментарии позволяют сделать вывод, что Алиса Лужицкая действительно добросовестно относилась к учёбе. Думаю, школа «Фатум» многое для неё значила.

— Ваша честь! — Юрий Михайлович вскакивает с места и трясёт перед напряжёнными зрителями ещё одним ученическим дневником.

— Это прошлогодний дневник Алисы, и здесь всё диаметрально противоположно! — снова шелестят страницы. — Громко разговаривает на уроке! Не расстаётся с телефоном! Взяла вещи и ушла посреди занятия! Грубо отвечала преподавателю! — он смотрит на прокурора Лобанову, наверняка чувствуя себя победителем. Думаю, адвокат всеми силами стремится произвести впечатление на бывшую жену и одержать над ней верх, а Безуглов — лишь пешка в этой опасной игре. — Что вы на это скажете, свидетель? Как я понимаю, речь идёт об одной и той же ученице?

Алексей Михайлович смущается, подносит кулак ко рту и неловко откашливается.

— Да… У Алисы бывают… бывали… — делает паузу, пытаясь подобрать нужное слово, — странности. Она очень часто меняла имидж: причёску, одежду и даже иногда… как будто сама по себе менялась, становилась более замкнутой и избегала людей…

— Значит, вы признаёте, что Алиса Лужицкая отличалась нестабильностью в поведении? — широко улыбаясь, уточняет адвокат. Он ждёт подтверждения уже витающего в воздухе диагноза и готовится получить дозу шумных аплодисментов. Всё-таки этот маленький адвокатишка — искусный манипулятор. Теперь я понимаю, почему прокурор Лобанова подала на развод.

— Да, но это не значит, что она какая-то… ненормальная… Я ведь уже говорил, девочка воспитывалась в детском доме и в двенадцать лет потеряла память.

— Спасибо, — обрывает неуклюжую реплику защитник Егоров. — Ваша честь, к свидетелю вопросов больше не имею.

— Постойте, — прокурор Лобанова не разделяет ликующего настроения бывшего мужа и не чувствует себя побеждённой. Она резко вскакивает из-за стола; стул жалобно скрипит и падает на пол. — У меня есть ещё один вопрос. Вы ведь видели, как Алиса Лужицкая 19 июля выходила из кабинета подсудимого? В каком она была состоянии?

Вьюшин слегка пошатывается, но вовремя хватается за край трибуны, бросает презрительный взгляд на подсудимого и в очередной раз вздыхает.

— Да, я всё видел. У неё началась паническая атака. Ей не хватало воздуха, и она громко кричала. Казалось, сейчас захлебнётся рыданиями. Как же она тогда рыдала! — закрывает лицо руками и замирает на несколько минут. Вдруг поворачивается в сторону Безуглова и смотрит так, точно видит директора «Фатума» впервые. Нижняя губа подрагивает, широко раздуваются ноздри, а глаза превращаются в узкие щёлки.

— Этот человек — чудовище! Он страшный манипулятор. Моя дочь тоже погибла из-за него!

Я роняю ручку; она катится по грязному полу и прячется под чужим ботинком. Ещё пара секунд — и раздаётся хруст. Человек уничтожает бедняжку, навсегда лишая её способности облекать ещё немые идеи в словесную плоть. Хорошо, что я взяла с собой карандаш. Правда, после таких заявлений хочется захлопнуть записную книжку и уйти из здания суда. Это место, где разрушаются идеалы и робкие надежды на хэппи-энд. Неужели Рудольф Валерьевич мог довести кого-то до самоубийства?

…моя дочь тоже погибла из-за него…

О чём говорит куратор и почему он продолжает смотреть на подсудимого с такой испепеляющей ненавистью?

— Не приплетай сюда Анну, — морщится директор «Фатума». Кажется, он действительно выбит из колеи. Понятия не имею, о какой Анне идёт речь, но, думаю, Безуглов чувствует вину перед ней. Ещё немного — и склонит голову, во всём признается, потребует приглашения на казнь, потому что терпеть муки полоумной совести выше его сил.

— А разве не ради любовных связей ты открыл эту школу? Крутишь романы с молоденькими студентками, высмеиваешь их творчество и разбиваешь чужие мечты. Знаешь, как страдала моя дочь, когда ты её бросил? Она кричала, что ей больше незачем жить! Из-за такого недочеловека, как ты! — свидетель сжимает кулаки с такой силой, что белеют костяшки. В эту минуту он похож на разъярённого зверя: кажется, ещё немного — и набросится, чтобы растерзать жертву.

— Ваша честь! Я протестую! — пытается спасти положение бедный адвокат. На щеках выступают болезненные пунцовые пятна. Он не может допустить поражения и не хочет видеть торжествующий взгляд прокурора. Снова выставляет на всеобщее обозрение обручальное кольцо, но голос