Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Подписи стояли их.

Карандаш лежал там, где он его оставил, — ближе ко мне, чем брал.

Я завязал папку, убрал её в стол и задул лампу. Карандаш остался на столе. Я не тронул его ни назавтра, ни в понедельник, и вообще довольно долго брал другой, хотя другой был хуже и всё время ломался.

В станционной конторе мне сказали, что личные дела на руки не выдаются, и сказали правильно.

Я спросил про копию. Копия, ответили мне, снимается по требованию учреждения, а колхоз «Путь Ильича» учреждением в этом деле не является. Девушка за барьером ответила это, не поднимая головы от журнала, и была вежлива ровно настолько, насколько бывают вежливы, когда объясняют очевидное во второй раз за утро.

Больше я об этом не спрашивал.

Восемнадцатого числа двадцать восьмую и тридцать первую выкатили из ряда и поставили у ворот мастерской, носами наружу. Смотреть на трактор, который стоит носом к воротам, я не люблю с сорок девятого года: в таком положении он перестаёт быть машиной и делается грузом.

В мастерской я не был пятнадцать дней и за пятнадцать дней успел отвыкнуть от того, как здесь пахнет по утрам, когда печь только разошлась, а ворота ещё не открывали: солярка, окалина и мокрая рукавица на трубе. Гвоздь у входа, на котором я вешал телогрейку четыре года, был занят чужим ватником, и правильно был занят, потому что за гвоздём никто не закреплён, а я с первого марта в этой мастерской человек посторонний, приходящий по делу.

На третьей яме, у дальней стены, стояла двадцать вторая. Она стояла разобранная, ровно так же, как в ночь на четвёртое, и картер у неё был всё так же снят, и поддон всё так же лежал рядом на чурбаке, и пыли на поддоне прибавилось. За пятнадцать дней к ней никто не подошёл. Ставить её было некому: из семи человек, которые в январе умели собрать этот узел, четверо уезжали двадцатого, а из оставшихся трёх один был я, и я больше здесь не работал.

Четырнадцатого числа мне сделалось двадцать четыре года. Заметил я это девятнадцатого, в конторке, когда писал число в тетрадь и сообразил, что со дня рождения прошло пять дней.

Гречко пришёл в четвёртом часу с описью и со Спиридоном.

Опись он читал сам, вслух, и это было единственное, что он в тот день сделал не по-директорски: такие бумаги обычно читает учётчик.

Ящик под инструмент был станционный, сваренный из полосы и обшитый доской, с двумя ушками под пломбу, и стоял он на верстаке открытый, а рядом лежало то, что в него уже уложили.

— Ключей набор, восемь штук.

— Есть, — сказал Спиридон.

— Шприц-нагнетатель.

— Есть.

— Ломик.

— Есть.

— Отвёртка большая, отвёртка малая.

— Есть.

— Домкрат.

— Есть.

— Вороток.

Спиридон не пошевелился и в ящик не заглянул.

— Нет.

— Съёмник пальцев.

— Нет.

Гречко поставил на полях две галочки, одну под другой.

— Недостача комплекта — на директора станции, — сказал он в пространство. — То есть на меня.

— Пал Палыч. Я привезу.

— Откуда? — Опись он держал на весу, не опуская.

— Найду. В Никольском есть, у ремонтников.

— Найдёшь ты завтра к вечеру, а платформа под погрузку подана на девятнадцатое. — Он свернул опись вдвое. — И вот ещё что. Колхоз не может доукомплектовывать станционную машину. Это уже не недостача, Кузьмич, это другая статья, и объяснять её я буду не тебе.

— Тогда пишите недостачу.

— Напишу, — сказал Гречко. — Я, между прочим, за эти две галочки отвечу деньгами, а машины от этого хуже не поедут. Ты не за меня хлопочи.

Спиридон вышел и вернулся минут через двадцать.

Он нёс два свёртка в промасленной ветоши и положил их на верстак, не разворачивая. Развернул я.

Вороток был новый, с квадратом под тридцать шесть, и на торце у него стояло клеймо в две буквы. Съёмник тоже был новый, с винтом в мелкую резьбу, и оба я видел в декабре, когда Спиридон разложил их на своём верстаке и сказал, чем будем работать, когда в Кулигах затопят горн.

— Спиридон Игнатьич. Записать за кем?

Он достал из-за уха обломок напильника, каким помечал заготовки, повертел его и убрал обратно.

— Не за кем.

— За станцией запишу.

— Станция их не заказывала.

— Тогда запишу за собой.

— Пиши, — сказал Спиридон и пошёл к горну.

Прощаться он не стал.

Я записал в тетрадь: вороток, съёмник — Мохов С. И. Тетрадь эту я разграфил ещё в январе, и графа «срок возврата» в ней была. Я оставил её пустой, потому что писать в неё было нечего.

До темноты я работал.

Гусеницы на обеих были натянуты по-зимнему, слабо. Для мастерской это правильно, для платформы нет: машину на стыках качает и подбрасывает, и слабая гусеница на ходу сползает с ведущего. Я подтянул обе, по четыре оборота на каждую сторону, и после каждой стороны прогонял машину на полметра вперёд и назад, чтобы лента легла.

Потом прошёл шприцем по всем точкам. Их на этой машине двадцать восемь, и три из них с осени били мимо: у двадцать восьмой на левом натяжителе пресс-маслёнка провёрнута в гнезде, и смазка идёт наружу, а не внутрь. Я её выкрутил, подмотал и завернул заново, и это была последняя работа, которую я сделал на этой машине.

Потом слил отстой из фильтра грубой очистки. Сливать его в тот день было незачем: слито в феврале, ходу с тех пор двадцать часов. Слил всё равно, посмотрел, что вышло, и вылил на землю.

Никто мне этого не поручал, и никто не мешал.

Мимо третьей ямы я за вечер прошёл раз восемь и на восьмой остановился. Картер лежал так, что его можно было поставить вдвоём за полчаса, и вкладыши на двадцать второй лежали в той же тряпице, и я знал, где взять шплинты.

Постоял и пошёл дальше. Ставить чужой узел в чужой мастерской без наряда — это не помощь, а история, которую потом кто-нибудь расскажет по-своему.

К шести ящик с инструментом закрыли. Спиридон принёс проволоку