Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг
– Оддо, так ты здесь сидишь? А почему? Ты не замерз?
– Нет, – сказал он, не поднимая глаз.
Ветер чуть колыхал его спутанные волосы.
– Что случилось? – спросил я, потому что видел, что он чем-то встревожен. Не просто так он тут уединился.
– Оддо рисует, – сказал он.
– Рисуешь?
– Да.
Я присел на корточки, хотел посмотреть ему в глаза, но он избегал глядеть в мою сторону.
– Оддо, – сказал я наконец, – ты ничего не рисуешь.
– Рисую, – ответил он.
– Нет, Оддо. Послушай, что я скажу. Ты сидишь рядом с трактором. И ничего не рисуешь.
– Рисую.
Я встал с корточек и провел взглядом по высветленному взгорку к Сёрфьеллет.
– Ну хорошо, – сказал я наконец. – Ты рисуешь. А что ты рисуешь?
– Картину.
– Оддо, – начал я, но он перебил меня и вдруг посмотрел мне прямо в глаза.
– Ингеборга где?
Я пожал плечами.
– Это ты знаешь.
– Она скоро вернется?
– Она не вернется, ты знаешь. Идем, у меня обед готов. Форель, которую мы с тобой наловили. И кончай с этим.
Он не шелохнулся. Он не злился, и не был огорчен, но и с места его было не сдвинуть.
– Я рисую картину, – сказал он.
– Хватит уже, – сказал я и потянулся взять его за руку.
Он отстранился.
– Оддо, кисточки у тебя нет. Бумаги нет. Ничего нет. Значит, ты не рисуешь картину, Оддо. Посмотри на меня.
– Да, – сказал он, но на меня не посмотрел.
– Хорошо, Оддо, – сказал я. – Расскажи, мне, что ты рисуешь?
Он посмотрел вверх. По шее пробежала дрожь, у него так всегда бывает, когда у него вытягивается лицо: брови поднимаются, шея делается тоньше, а рот уже. У меня все сжимается, когда я вижу у него такое выражение лица. Оно означает энтузиазм, энтузиазм Оддо.
– Картину, – ответил мне Оддо. – Я рисую, что я вижу.
– Понятно, – сказал я и, кажется, тихо вздохнул.
– Да-да, – кивнул Оддо. Так он и сидел передо мной, шея длинная, брови вздернуты, в ожидании чего-то.
– А что ты видишь, Оддо?
– Не знаю. Нарисую, тогда узнаю.
Лесопилку я унаследовал от отца. Он в начале своего века вырубил на этом месте деревья, спланировал ее, построил и поставил дело. Постепенно появилась вся техника, а предприятия, и просто народ, усвоили, что к нам ездят за качеством. Я с детства помогал на лесопилке. А она давала нормальный доход отцу с матерью, а потом и нам с Ингеборгой. Земли у нашей семьи много не было, и лесов тоже, но мы владели лесопилкой. Народ к нам приезжал, мы пилили доску, какую нужно. Народ мастерил себе кто стол, кто что, и долгое время все шло как надо.
Держись за лесопилку, говорил отец, это дело надежное. Заведи себе жену, будет тебе надежная опора.
Отцу повезло не увидеть, как все обернулось. Повезло не увидеть новую эру. Он умер давно. Раньше, чем она взяла власть над людьми. И хорошо, что он до нее не дожил и ничего этого не видит.
– Толлак, ну почему, почему ты не желаешь признать, куда все катится?
Голос Ингеборги.
Хороший осенний день, теплый ветер, Ингеборга идет по утоптанной площадке перед лесопилкой, за спиной у неё высится Сёрфьеллет. Ингеборга приехала с работы, из больницы, сошла с автобуса – и сразу ко мне, подошла и схватила меня за руку.
– Толлак, ну почему, почему ты не желаешь признать, куда все катится?
Я помотал головой.
– Посмотри на меня! Толлак, посмотри на меня!
Я выпутался из ее рук и поправил наушники, поправил бревно, поправил еще что-то.
– С тех пор как в деревне открылся строительный магазин, к тебе никто не ездит, – сказала она. Неприятным тоном. – Разуй глаза наконец!
Я еще раз проверил бревно, поправил наушники и включил пилу. Ингеборга в сердцах топнула ногой, развернулась и пошла в дом.
Народ теперь не ценит, что сосна у меня старая, выстоянная. Качество народу теперь не важно. Он хавает новые времена за обе щеки, убаюкивается его новыми песнями и ездит за доской в строительный магазин в деревне, там его обслуживают юные жеребцы, которые ничего не смыслят ни в древесине, ни в распилке, зато в строймагазе можно задешево закупиться пересушенными латвийскими деревяшками, которые трескаются от одного взгляда на них.
А лесопилка наша катилась под откос.
Ингеборге было несподручно, что с деньгами стало туго. Лесопилка больше себя не оправдывала. Это было ясно как день, сколько глаза не закрывай. Я долго упирался, год за годом продолжал пилить, строгать, сушить, держал полный склад, но покупателей становилось все меньше и меньше. Теперь все ездили в строительный магазин.
Как Ингеборга и говорила.
Говорила она это каждую неделю.
– Ты не видишь, куда все катится?
Я отмалчивался.
– Ты сам виноват, – говорила она, – уперся и хочешь, чтобы все стало как раньше.
– О тебе судачат, – говорила она.
Вполне может быть, думал я. Сам я никаких таких разговоров не слышал, потому что не бывал в местах, где их разговаривают. Но легко могу себе представить, что народ говорил.
Как его отец к пилораме приставил, так и пилит точно заведенный.
Он отстал от времени. Забуксовал в прошлом.
Похоже, его в гроб с этой пилой положат.
А я ни о чем не жалею. Выживаю потихоньку. Кредитов у меня нет, семеро по лавкам хлеба не просят, хозяйства большого на мне не висит. Я да Оддо, нам много не надо. Обновки мне не нужны. Надежные резиновые сапоги у меня есть, я хожу в них уже тридцать лет. И латаю их. У меня есть шапка, есть рубашка и куртка, есть брюки. Все есть.
Но Ингеборге так было несподручно.
Не хочу сказать, что она сорила деньгами. Но говорила:
Я все-таки женщина, Толлак.
Мне кое-что все же нужно покупать.
Поддерживало нас на плаву, что цифры для налоговой я рисовал. И ни минуты не угрызался про это.
Ознакомительная версия. Доступно 5 из 27 стр.