Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Я лёг с краю у стены и перед тем, как провалиться в сон успел только подумать, что завтра Лапшин скажет «сорок пять».

Погоны с четвёртой звёздочкой лежали под головой, завёрнутые в газету. Кондрат так велел, чтобы не помялись.

Хутор обживали вторую неделю. Ночевало под этой крышей человек тридцать с небольшим, а в полку народу раз в семь больше, и остальные с первого же вечера растеклись по округе.

Опарин со своими встал в деревне дворов на шесть: кого хозяева пустили в горницы, кого в сараи с времянками. Юдин ушёл дальше к костёлу. Связь и оружейники отрыли землянки прямо у стоянок, правда на третий день их подтопило снизу. БАО стояло за четыре километра при своих бочках, и Батя мотался между всем этим на полуторке.

Главным делом в доме была печь. Стояла она в стене между двумя комнатами и с двух сторон была разная: с кухни чугунная плита с двумя съёмными кругами, топка с колосниками и ящик для золы под ними, а в лётную комнату та же печь выходила боком, обложенным белым кафелем в мелкую сетку трещин.

Плита работала. Через двадцать минут она раскалялась будь здоров, и Спиридоныч ставил на неё сразу два ведра. А кафельный бок оставался холодным, сколько ни топи, и к четырём утра в комнате стыли сапоги.

Пахомыч в первый же вечер прошёлся по кафелю ладонью снизу вверх, постучал костяшкой, нашёл под верхним рядом щель в палец и полез смотреть, куда девается жар. А шел он прямо в трубу. Ход, по которому дым должен был обойти печь понизу и вернуться, оказался забит сажей и битым кирпичом. Пахомыч сказал, что кладку осыпало внутрь, тряхнуло её, скорее всего, крепко, и топили тут в последний раз явно не вчера.

‐ Тут не под, тут обороты, — объяснял он Ковригину, стоя на коленях и держа перед собой измазанные руки. — Дым должен три раза пройти вверх-вниз и только потом в трубу, тогда и греет. А у нас он сразу в трубу. Мы улицу топим.

Возился он два вечера. Выгреб совком и вручную полтора ведра сажи вперемешку с кирпичом, промазал щели глиной с песком и притёр сверху золой, чтобы не пылило. Три плитки, державшиеся на честном слове, снял и посадил заново, а одну расколол и потом объяснил, что она и так была с изъяном.

К третьей ночи кафель оставался тёплым до утра. Не горячим, а таким, что можно было прислониться спиной.

‐ Только лежанки тут нет, — объявил Пахомыч. — И не будет. Портянки сушить негде, разве что на плите, а на плите Спиридоныч.

Топить всё равно приходилось дважды: вечером и в пятом часу, и Ковригин установил очередь. Список он вывесил в сенях, разграфив на семь дней, и потребовал расписываться в том, что человек с очередью ознакомлен.

Первым расписался Мезенцев. У Ковригина он расписывается первым всегда и, по-моему, считает это чем-то вроде должности.

Дров вокруг было маловато. Лес начинался километрах в трёх, а ближе стояли только сады при дворах да ивняк по канавам. Пахомыч ходил смотреть бричку, ту, что без колеса, и три раза заговаривал, что она всё равно стоит без дела, а Заболотный трижды отвечал, что она чужая и в случае чего отвечать за нее будет он.

Солома в сарае кончилась на третий день, и добрать её было негде: крыши тут стояли черепичные, красные, с провалами там, где по деревне работали в августе, а до скирд в поле идти четыре километра по грязи. Нары сколотили из того, что нашлось в сарае и за ним.

На развилках стояли деревянные распятия под маленькими двускатными крышицами с жестяными цветами у подножия. У поворота на нашу полосу такое стояло прямо в углу поля, и шофёры быстро начали мерить от него: до распятия и от распятия.

Дорохов поймал меня у капонира и попросил разрешения взять доску от сеновала на нары. Я разрешил. Через час он подошёл снова и попросил разрешения взять вторую.

‐ Дорохов. На нары бери сколько надо и меня не спрашивай.

‐ А если Заболотный что скажет?

‐ Скажешь, что я разрешил, и он тебе сам ещё принесёт.

Он ушёл, но потом принёс доску показать, и я сказал, что она правда хорошая. Он унёс её обратно довольный, а я стоял и думал, что на земле он спрашивает у меня разрешения раз по десять на дню, а в эфире за всю осень не спросил ни разу и всё делал вовремя.

Со Спиридонычем в деревню ходили дважды. В первый раз он вернулся ни с чем и сделал вывод, что народ пуганый и при немцах тут было не сладко. Во второй он взял с собой Кондрата, у которого нашлась в кармане жестянка с иголками, и привёз полтора мешка картошки и бидон молока. Про иголки Кондрат потом сказал, что они не его, а из хозяйства, и что он положит на место другие, как только достанет.

Разговор шёл так, что понимали через слово. Хозяйка, женщина лет пятидесяти в двух платках повторяла всё по два раза и медленно, а Спиридоныч кивал и переспрашивал не то.

‐ Соль, — говорил он и сыпал на ладонь щепоть. — Соль есть? Соль!

‐ Есть, есть, — соглашалась она. — В склепе нема.

Спиридоныч замер с ладонью и переспросил, где нема. Она повторила: в склепе. Потом он пересказывал это раза три, и страшного в рассказе прибавлялось: у них, мол, соль в склепе держат, и он туда ходить не нанимался. Кондрат к третьему разу не выдержал и сказал, что склеп — это у них лавка, обыкновенный магазин, и что ходить туда некуда, лавка стоит заколоченная с сорок первого года. Спиридоныч выслушал и ответил, что тогда пусть так и говорят по-человечески.

Молоко пошло в санчасть, туда же, куда и от Партизанки. Саму ее определили в дальний конец сарая за перегородку, доил её всё тот же боец из БАО, и Ковригин отметил у себя, что убыли по ней нет.

Рыжий за неделю завёл у нового капонира новую кучу: обломок черепицы, жестянка из-под чего-то немецкого, кусок провода в белой оплётке.

Летать с нового поля начали не сразу. Первые дни висела муть по самые крыши, потом Заболотный никого не