Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

Гагарин хмыкнул, чмокнул мать в щеку и ретировался в свои комнаты, где нашёл дорожную сумку уже собранной. Собственно, нужно было лишь заменить одежду на чистую.

Неплохо бы подремать после бессонной ночи, но хотелось поскорее добраться до Богородицка. Есть ли там приличный постоялый двор? На гостиницу рассчитывать явно не приходится… Интересно, направит ли серафимовский епископ кого-то ему в помощь и как сложатся их отношения? Или пошлёт записку местным духовным властям, а депутата не приставит? Возможно, так и лучше.

Священники-депутаты с духовной стороны привлекались к расследованию дел, касающихся духовных лиц. Их назначали церковные власти из числа опытных священников с хорошей репутацией в каждом благочинном округе. Если дело не терпело отлагательств или необходимо было производить исследование по горячим следам, гражданское начальство могло приступить к следствию немедленно, но в присутствии депутата с духовной стороны, а при крайней необходимости — и без него. При этом дальнейшее производство формального следствия по преступлениям и проступкам духовных лиц принадлежало исключительно полиции, однако в присутствии духовного депутата.

При вступлении в должность депутаты принимали государственную присягу, руководствовались ведомственной инструкцией и процессуально-правовыми нормами. Они информировали духовные власти о ходе курируемого дела и обладали правом голоса при вынесении приговора. Также они выступали в качестве увещевателей — «увещевали с прещением Страшного суда Божия», чтобы подследственный говорил правду. Для верующего, совестливого человека, знающего за собой грех преступления, увещевание становилось тяжким испытанием, хотя это не всегда срабатывало, если речь шла о закоренелых преступниках.

В расследовании, подобном нынешнему, участие депутата не обязательно, но раз странное захоронение произведено почти на территории церковного кладбища и явно связано с какой-то чертовщиной — могут и прислать.

Камердинер отвлёк князя от размышлений, постучав в дверь:

— Ваше сиятельство, вас тут спрашивают. Я позволил себе провести гостя в библиотеку…

Гагарин вошёл в библиотеку. Человек в тёмной одежде стоял спиной к двери и рассматривал что-то на книжных полках. Обернулся — и Павел глазам своим не поверил. Потом рассмеялся, шагнул вперёд, распахнув дружеские объятия.

— Ты? Но откуда… Ты же в Москве!

— На самом деле я везде — такая у меня служба. — Рассмеялся в ответ иеромонах Филарет. — Говорят, у тебя новое странное происшествие?

— Но откуда? Как?

— Никакой мистики, друг мой. Я возвращался в Москву из Вятки, а другого пути, чем через Серафимовск, не придумали. Заехал к владыке с визитом вежливости — ноги, так сказать, размять, — а тут такое дело. Разве я мог остаться в стороне? Так что там стряслось? Водяницы, говоришь, русалки?

— Думаю, ты последний человек, кто верит в русалок. Читал роман Полидори? Хотя что я спрашиваю — есть ли что-то, чего ты бы не читал?

— А зачем нам Полидори, когда у нас есть «Песни западных славян» Александра Сергеевича Пушкина? Читал его стихотворение «Вурдалак»?

— Каюсь, не читал. Что, и он до упырей добрался?

— Добрался. Только не расслышал сербское слово «вукодлак», так и стал упырь вурдалаком. Почитай — милейшее стихотворение. Собственно, о том, что мерещится одно, а на деле оказывается совсем другое.

— Непременно почитаю. Так ты со мной?

— С тобой, друг мой. Разве ж я тебя оставлю на растерзание упырям-водяницам!

Гагарин просиял. О таком он и мечтать не смел.

Иеромонах Филарет, с которым он познакомился во время прошлого расследования, а потом и подружился, был одним из самых необычных людей, которых Павел когда-либо встречал. Он легко в одиночку провёл бы расследование, и помощи князя не понадобилось бы. Но не положено духовному депутату мирскими делами заниматься. Так они и нашли убийцу вдвоём. Вернее, втроём, но…

Словно прочитав его мысли, иеромонах поинтересовался:

— Как же поживает наша очаровательная барышня? Говорят, преуспела в торговом деле.

— Преуспела, друг мой. Всем на диво и на зависть. Но мы с ней с тех пор не встречались… к сожалению. А может, и к счастью. А то как хлопнет наша барышня-купчиха ресницами да глянет своими фиалковыми глазами — так и хочется с кем-нибудь на дуэли подраться. Но не судьба, н-да… не судьба. Но не будем о барышнях. Ты где планируешь остановиться?

— Думаю, в Амвросиевом монастыре найдётся для меня келья. Но сейчас поеду с тобой, заодно поговорим по дороге — давно не виделись.

— Я рад, очень рад! А что ты на Вятке делал?

Иеромонах о чём-то задумался и лишь небрежно махнул рукой:

— Кикимору ловили.

— Кого? И как она… кикимора?

— А что тут рассказывать? Кикимора как кикимора… Ты не хуже меня знаешь: там, где человек прошёл, нечисти делать нечего.

Утро в усадьбе наступало не сразу, а словно нехотя. Рассвет разливался по небу густым, тёплым мёдом, и лишь потом солнце выкатывалось на небосвод, пускало солнечных зайчиков в окна, щекотало ресницы.

Настя проснулась оттого, что луч солнца, пробравшись сквозь щель в тяжёлых бархатных портьерах, коснулся её щеки. Стало тепло и радостно; она тихо рассмеялась от удовольствия, потом открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потолок с лепниной, непривычно высокий; запах другой — не утренних плюшек Аграфены, а что-то сладкое, дурманящее: липа, старое дерево и воск нагретых полов.

Девушка села на кровати, поправила простой утренний чепец. В этом доме, где выросла её мать, она чувствовала себя не владелицей серьёзного торгового дела, а маленькой девочкой. Стало вдруг неловко за практичную ткань дорожного платья, которое она выбирала сама, без оглядки на моду. В стенах, помнящих княжну-мать, она ощущала себя самозванкой.

Настя подошла к окну и распахнула створки. Воздух хлынул в комнату — живой и влажный. Перед ней раскинулось то, что называлось усадьбой, а на деле было целым городком. Главный дом, белый, с колоннами, стоял на возвышении, подобно храму. От него в стороны расходились крытые галереи, соединяющие его с флигелями. Слева, за садом, виднелись красные кирпичные стены конюшен, справа — приземистые строения хозяйственного двора. Даже отсюда, с высоты второго этажа, Настя различала дым, вьющийся над кузницей. Жизнь в имении кипела, но совсем иная — замкнутая, независимая от губернского города.

Внизу, прямо под окном, разрослась клумба, где беспорядочно, совсем «не по-благородному», цвели мальвы. Высокие, стройные, они стояли рядами, как гвардейцы в розовых и лиловых мундирах. Крупные цветы тянулись к солнцу, и в их спокойной красоте было что-то успокаивающее, почти домашнее, несмотря на размах поместья.

Настя оперлась локтями о подоконник. Взгляд