Провал - Роман Воскресенский
За семнадцать километров от места, где находился Громов, в распадке у реки Вижай, лагерь геологической экспедиции просыпался к утренней сваре — привычной, как утренний кофе, только куда более громкой.
— Мы не пойдём через северный кулуар, Виктор Палыч, — сказала Марина Соколова, не поднимая головы от карты, разложенной на раскладном столе. — Там осыпь после весеннего паводка. Я смотрела спутниковые снимки на прошлой неделе, склон сместился минимум на полметра.
Виктор Палыч Ковригин, научный руководитель экспедиции и человек, привыкший, что аспиранты слушают, а не спорят, скрестил руки на груди с видом человека, для которого этот разговор уже закончен пять минут назад.
— Соколова, у нас план на три точки за два дня. Через южный обход мы теряем целый день пути. Институт оплачивает вертолёт до пятницы, не позже.
— Институт может оплачивать что угодно, но склон от этого не перестанет ползти. — Марина наконец подняла взгляд, и в серых глазах с зелёным ободком не было ни капли почтения к званию собеседника, только сухое раздражение человека, вынужденного объяснять очевидное. — Я не говорю, что план плохой. Я говорю, что план не учитывает то, что случилось на этом склоне за последние четыре месяца. Данные устарели, и вы это знаете не хуже меня.
— Данные устарели, — повторил Ковригин с той характерной интонацией, которую взрослые приберегают для младших, слишком уверенных в себе. — Соколова, я хожу этим маршрутом пятнадцать лет.
— И пятнадцать лет назад склон был другим. — Марина не повышала голоса, что почему-то раздражало собеседника сильнее, чем если бы она кричала. — Я не прошу отменить экспедицию, Виктор Палыч. Я прошу два часа на разведку южного варианта, прежде чем мы поведём группу под потенциальный обвал ради того, чтобы успеть на вертолёт.
Вокруг стола собралось ещё трое студентов-практикантов, деликатно делавших вид, что заняты своим снаряжением, а не наблюдают за перепалкой с интересом зрителей теннисного матча. Один из них, долговязый третьекурсник по фамилии Стеблов, тихо шепнул соседке — ставлю банку тушёнки, что Соколова выиграет, и получил в ответ такой же тихий смешок согласия, за два года практики никто из младших ещё не видел, чтобы Марина уступала в споре, где на кону стояли цифры, а не мнения.
Ковригин обвёл практикантов взглядом, ища поддержки, и не нашёл — молодёжь предпочитала не выбирать сторону при начальстве, но и переубеждать Соколову никто не спешил, потому что за два года практики все успели усвоить: если Марина упёрлась в цифры, спорить бесполезно, проще проверить.
— Хорошо, сказал он наконец. Два часа. Но если южный вариант не короче на карте, чем на бумаге, идём по плану.
— Договорились. Марина уже сворачивала карту, готовясь к нужной проверке. Она не хотела рисковать, это не входило в ее планы. Упрямство, которое коллеги за глаза называли одержимостью, было для неё простой вещью, если цифры не сходятся, их нужно проверить, а не подстроить реальность под расписание вертолёта…
Она закинула рюкзак с оборудованием на плечо и пошла к южному распадку, не оглядываясь, слушают её или нет. Мозоли на руках от карабинов и верёвок напоминали о десятках подобных споров за последние три года аспирантуры, ни один из споров не научил её молчать, когда молчание стоило кому-то жизни или здоровья…
Тропа к южному распадку шла вдоль каменистого русла пересохшего ручья, Марина, шагая первой, машинально сверяла рельеф с картой в голове. Через двадцать минут ходьбы она остановилась у расщелины в скале, не той, что искала, — случайной, безымянной, — и присела на корточки, разглядывая едва заметное движение воздуха у самого её основания.
— Здесь дует, — сказала она вслух, скорее себе, чем подошедшему следом Стеблову.
— Ну, пещера, дышит, обычное дело, — пожал он плечами, поправляя лямку рюкзака.
— Обычное дело — это когда дует от перепада давления снаружи, и дует неровно. Марина достала анемометр, подержала у входа несколько секунд, нахмурилась, убрала прибор обратно в чехол. Ладно, собираемся, надо к точке успеть.
Она встала, отряхнула колени и пошла дальше, но уже сделала в блокноте короткую пометку карандашом — координаты, дата, три слова — проверить, странный поток. Привычка не оставлять необъяснённое необъяснённым была в ней такой же врождённой, как упрямство, и она сама толком не понимала, где заканчивается одно и начинается другое…
К шести вечера Громов вышел к цели.
Вход в систему обнаружился не сразу — щель в скальном массиве, полтора метра шириной у основания, сужающаяся кверху почти до незаметности, заросшая по краям карликовой берёзой и мхом настолько плотно, что случайный турист прошёл бы мимо в десяти метрах, не заметив ничего, кроме обычной трещины в породе. Но Громов не был случайным туристом. Он сверился с координатами три раза, отметил характерный изгиб скалы — изгиб полностью соответствовал старой топографической карте, и понял — вот оно.
Он обошёл вход по периметру, держась на расстоянии пяти-семи метров, — привычка осматривать объект снаружи целиком, прежде чем приближаться вплотную, осталась с тех лет, когда неосмотренный периметр означал растяжку или снайпера. Здесь не было ни того, ни другого, но ритуал сам по себе успокаивал, возвращал ощущение контроля над обстановкой. Скала вокруг щели была чистой, не было следов кострищ или человеческого присутствия, только характерные натёки минералов вокруг выхода — свидетельство многовекового движения воды и воздуха через систему…
Он не спешил входить. Годы оперативной работы вбили простое правило — никогда не заходить в неизвестное пространство на исходе дня, усталость может притупить реакцию, а потемнеет быстрее, чем внутри успеваешь освоиться… Пещера подождёт до утра… Она ждала тридцать лет — подождёт ещё двенадцать часов.
Громов выбрал площадку для лагеря в двадцати метрах от входа, на скальном карнизе, защищённом от ветра нависающим козырьком породы. Безупречное место — местность как на ладони, укрытие от осадков, единственный путь наверх просматривается целиком.
Он поставил палатку методично, без лишних движений — растяжки натянуты симметрично, вход развёрнут в сторону, откуда легче всего заметить приближение, разжёг компактную горелку, вскипятил воду для каши, разложил рядом снаряжение для завтрашнего спуска — обвязку, спусковое устройство, три источника света с независимым питанием на случай отказа основного… И всё это время не покидало ощущение, знакомым по прежней работе, ощущение, что обстановка не совсем та, за которую себя выдаёт…
Он понял, что именно, только когда