Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Да, перспективы вырисовывались довольно удручающими. Но других вариантов у меня всё равно не было. Поэтому оставалось одно, то же самое, что всегда помогало в работе. Кажется, эту фразу приписывали какому-то американскому президенту, но он, я был в этом твёрдо убеждён, её наверняка где-то спёр и популяризировал, приписав себе. Так многие делали, не только американцы. Но на смысле и вечной мудрости той фразы это не отражалось. «Делай всё, что можешь, тем, что имеешь, и прямо сейчас!». Именно этим я и занимался с середины августа, этим и продолжу заниматься. Ведь, если вдуматься, не так всё и плохо. Там, в начале пути, у меня был трофейный ранец, Наган и автомат. Хорошо, конечно, но мало. Сейчас — поддержка профессионалов в двух как минимум наркоматах, опыт, какая-никакая, а репутация. Родина, работа, друзья и семья, всё то, что составляет смысл жизни мужчины. И даже самолёт.

Который, очень хотелось бы на это надеяться, Женя не расколет о неизвестный пока Куйбышев при посадке…

— На Безымянке посадку не дают, сядем в Смышляевке!

Голос Мухина, который будто подслушал мои мысли, заставил как-то встрепенуться. Я заметил краем глаза взгляды, направленные на меня. Эти люди мне верили, шли за мной. Ну, в данном конкретном случае летели, и не за, а со мной, но сути дела это не меняло. Я отвечал за каждого из них.

— Это отличные новости! — кивнул я лётчику-асу и стоявшей за ним Зине.

Она как-то криво замерла в дверях в кабину пилотов, хотя казалось, что товарищу Плетнёвой не то, что в том дверном проёме — и в самом салоне то было не развернуться. Но Мухин, после того, как помог ей подняться на борт и неожиданно порывисто поцеловал в румяную с мороза щёку, лично проводил зав пищеблоком в кабину. Которая оказалась разделена на две: впереди сидели пилоты, через переборку позади них — места бортрадиста и штурмана. Обе эти функции в полёте выполнял один однорукий лётчик-ас, которого, наверное, велено было к штурвалам не подпускать и на выстрел. Прямо рядом со штурманским креслом располагался столик и кресло, которые Женя назвал гордым словом «Буфет!», усаживая смущённую и взволнованную Зину. Она, видимо, услышав знакомые слова, тут же потянула из узла, что прижимала к себе, хлеб, лоток с квашеной капустой и что-то ещё, пахшее, кажется, бужениной. В руках её появился нож — и дело закипело. То, с каким счастьем глядел на занятую привычным делом женщину пилот, было непередаваемо.

— Только я нихрена не понял, Жень. Нам-то с этих новостей чего? — ну, раз он в этом полёте был за штурмана и радиста, то, наверное, должен был знать?

— Чуть дольше полёт, заход на посадку другой. Вам, в принципе, ничего знать и не надо, помимо того, что через полчаса будем на месте, — пояснил Мухин. Стало понятнее.

— Спасибо, дорогой товарищ. А то Смышляевки какие-то… У нас тут смышлёных и так полный борт, — улыбнулся я.

— И не говори! Сроду я в такой хорошей компании не летал! — бодро подхватил он и, повернувшись назад, оберегая правую руку в аппарате, левой ущипнул Плетнёву за задницу.

— Ай! Да ну тебя, змей летучий! — подскочила она, а я заметил, как с тревогой вцепились в ручки кресел сидевшие рядом к кабине пилотов. Да и самому показалось, что от этого её, я извиняюсь, фуэте по салону прошла дрожь. Хотя, может, просто яма воздушная?

— Иди сядь взад за бумаги свои, и чтоб руль даже пальцем не трогал! Знаю я тебя! — она обличающе ткнула в его сторону пальцем. Хотя глаза явно смеялись.

— Штурвал, Зинуша, штурва-а-ал, — протянул он, пытаясь одновременно поймать губами указующий перст.

Смех радости и какого-то облегчения чуть разрядил обстановку после прыжка Плетнёвой, но было видно, что по-настоящему легче всем станет только тогда, когда под ногами окажется нормальная твёрдая земля. При этом очень желательно ощущать её подошвами валенок, а не спиной, и чтоб позади не горели обломки самолёта. О филигранных «беспроигрышных», как всесоюзная лотерея Осоавиахима, посадках Мухина в «четырёхсотом» тоже ходили легенды. Две посадки — два самолёта в утиль.

Но опасения не подтвердились. ПС-84 снизился, коснулся полосы, опустился на шасси и проехал на них какое-то положенное расстояние, не падая, не вонзаясь в мёрзлую землю и даже ни разу не взорвавшись. Эта скучная посадка обрадовала несказанно, и каждый, выходя из багажного отделения, забрав свои манатки, с глубоким уважением пожимал каждому из лётчиков, провожавших нас, руки. Мухину — левую, потому что на правой у него снова было намотано одеяло, перевязанное поверх атласной лентой с кокетливым бантиком, глядя на который Оксана покосилась на Зину и закатила глаза. Та только руками развела, дескать: «ну извиняйте, как смогла, так и завязала!».

На поле дул ветерок, но не сильный. В темноте сновали фигуры, забрасывающие снегом костры, обозначавшие, наверное, посадочную полосу. От гаснувших с шипением «посадочных огней» к начинавшему чуть светлеть по левую руку небу тянулись гнущиеся на ветру белые полосы пара.

По правую руку удалось разглядеть несколько автомобилей, легковых и грузовых, стоявших с потушенными фарами. От дальнего к нам спешила, оскальзываясь и охая, округлая невысокая фигура.

— С прибытием, товарищи! — воодушевлённо сообщила она, оказавшись рядом. Точнее, он.

Мужичок годам к сорока, в белых валенках, цигейковой шапке и том самом сером габардиновом пальто, при взгляде на которое мне так захотелось поморщится с досадой, напоминал Бывалого из комедий Гайдая, только был меньше где-то вдвое.

— А вы — товарищ Николин? — подскочил он к заметно оробевшему Зайцеву, хватая и тряся его за руку.

Юрий Серафимович от напора встречающей стороны едва не выронил саквояж, который так и держал у груди, и только головой завертел, «не я», мол.

— А кто? — с излишне ярким, как по мне, изумлением, воскликнул маленький, но энергичный Бывалый.

Видимо, он был уверен, что отправленный спецбортом врач должен быть старым, седым, в круглых очках и с бородкой, поэтому и выбрал идеально подходящего. Неужели в предупреждении о нашем прибытии не было указано моё звание? Я даже посмотрел на петлицы, свои и Ивана Андреевича, стоявшего рядом с чуть растерянным видом. Больше военврачей второго ранга среди прибывших не было.

— Я от Владимира Дмитриевича! — с