Кодекс Охотника # 48 - Юрий Винокуров

Москаленко снял трубку сразу.

— Слушаю, командир!

— Дима, гвардию к вокзалу Грегори. Всех, кто свободен. Встанете оцеплением по периметру, на площадь без меня не соваться.

— Есть! А кого встречаем, командир?

— На месте узнаем.

Затупок к этому времени уже сидел у меня на плече, вцепившись всеми когтями в рубашку, и отцеплять его я даже пробовать не стал.

«Я тревогу поднял,» — заявил он, не дожидаясь вопроса. — «Значит, и встречать буду я. Я Избранный, если ты забыл.»

Забудешь тут. Спорить с ним времени не было, так что я вышел во двор и взлетел прямо с крыльца.

До столицы долетел быстро. Сверху город было не узнать. Улицы гудели, на перекрёстках мигали синие огни, над крышами один за другим поднимались патрульные дирижабли, а в стороне, там, где за городом белели дороги Грегори, полыхало так, что смотреть было больно даже мне.

Вокзал проснулся, весь и разом! Арки, которые с первого дня стояли по краю платформы чёрными провалами и всё никак не могли договориться со своими дальними узлами, горели теперь одна за другой ровным белым огнём. Медь на крышах звенела. Плиты площади светились так, будто их кто-то подогревал изнутри. А в самой большой арке, той, что строили под дирижабли, стоял свет. Плотный, белый, и силы в нём было столько, что у меня на затылке зашевелились волосы.

А потом я его узнал и расхохотался прямо в воздухе.

Так пахнет только одна сила во всей Многомерной, и перепутать её с чем-то другим может разве что медоед, который ни разу в жизни не видел её в таком количестве. Свет! Божественный Свет собственной персоной, и пришёл он сейчас к нам со всей своей мощью, хотя к паладинам обычно спускается тонким ручейком. И пролез он не куда-нибудь, а через вокзал Грегори. Архитекторы строили, арки искали свои узлы, договаривались, торговались… а Свет пришёл, толкнул дверь, и всё заработало. Первым открыл дорогу, блин! Фактически взял и включил мне вокзал, даже не спросив, где тут рубильник.

Сила была такая, что я на мгновение почувствовал себя мальчишкой, как в детстве, когда смотришь на что-то огромное и вдруг понимаешь, какой ты ещё маленький. Ощущение, надо сказать, непривычное. И не очень приятное, чего уж там.

«Это… Свет?» — шёпотом спросил Затупок. Шерсть у него стояла дыбом от ушей до хвоста.

— Он самый, — сказал я. — Не бойся, тебя он не тронет.

«Я и не боюсь,» — соврал медоед и вцепился в меня покрепче.

Из арки вышли паладины. Колонной, ровно, в белых доспехах, в которых я узнал настоящие боевые доспехи старого Ордена. Старая сталь, тяжёлая, со стёртыми знаками Света на нагрудниках, и сидела она на этих ребятах так, будто её ковали прямо по ним. Над колонной подняли знамёна. Впереди всех шёл капеллан Август Соларис, хмурый, как туча, с мечом за спиной и Молитвенником на цепи, на полшага за ним шагал командор Андрей Андросов. Тиара Света на голове у Андрея горела так, что рядом с ней меркли даже арки.

Я опустился на площадь прямо перед ними. Затупок у меня на плече выпрямился и сделал морду посолиднее.

— Саня! — Андрей, наплевав на строй, шагнул вперёд и сгрёб меня в охапку вместе с медоедом. Доспех у него был холодный, а ручищи за это время стали ещё крепче. — Живой!

— Да что мне сделается, — хмыкнул я, выбираясь из его объятий. — Ты-то откуда такой нарядный?

— Из Схронов! — гордо сказал он и только тут заметил, кто сидит у меня на плече. — Ого! Затупок! Ты его до сих пор не потерял?

Затупок медленно повернул голову и посмотрел на командора Ордена Паладинов так, как смотрят на человека, которому сейчас откусят что-нибудь важное. Андрей его, к счастью, не слышал, и это было для Андрея большой удачей, потому что выражения медоед подбирал такие, что повторять их я не стану даже про себя.

— Осторожнее, Андрюха, — предупредил я. — Он у нас теперь Избранный Многомерной.

— Кто? — не понял Андрей.

— Избранный, — повторил я. — Официально.

Август Соларис, который до этого молча разглядывал вокзал с явным неодобрением, медленно перевёл взгляд на медоеда. Посмотрел, потом посмотрел ещё раз, уже по-другому, и я почувствовал, как от капеллана к Затупку потянулась тоненькая ниточка Света. Проверял, значит. Ниточка коснулась мохнатого лба, дрогнула, и лицо у старого капеллана в молодом теле сделалось таким, будто ему только что сообщили, что отныне Свет будет приходить к нему в образе говорящего хомяка.

— Охренеть, — хрипло проговорил старый капеллан.

Я молча пожал плечами, и Август поднял глаза к небу.

— Свет, — сказал он с упрёком, — ты это серьёзно?

Судя по тому, как вокруг вдруг потеплело, Свет был вполне серьёзен. Затупок задрал морду так высоко, что чуть не свалился у меня с плеча.

Пока мы разбирались с Избранным, подтянулась гвардия. Москаленко развернул своих по периметру площади лицом наружу, к въезду, где герцогские военные всё ещё пытались сообразить, в кого им тут целиться, и сам встал у края оцепления так, чтобы видеть и меня, и паладинов. Вид у него был такой, будто он пытается сосчитать паладинов и всё время сбивается.

Тут-то вокзал и вспомнил, зачем его вообще строили.

Над входом в таможню вспыхнула золотая ладонь. По краю платформы, отделяя строй паладинов от остальной площади, поднялась прозрачная стенка, по которой изредка пробегала золотистая рябь. И приятный, совершенно равнодушный голос, который шёл, кажется, отовсюду сразу, произнёс:

— Добро пожаловать на вокзал. Визитёры посчитаны и оценены. Просим прибывших внести плату за каждого пассажира.

И назвал сумму. Август Соларис побагровел…

— Это ещё что за базар? — спросил он, глядя на золотую ладонь так, будто она лично ему нахамила. — Свет дорогу нам открыл! Сам Свет! А с нас тут деньги трясут, как с купцов на переправе? В моё время по дорогам Света ходили даром… Совсем стыд потеряли, торгаши… Да я сейчас…

Ругался он со вкусом,