Чертеж и порох - Роман Тард

Потом отвалил и вернулся на место.

Дымящий ушёл. Мы его не добили.

Оставшиеся трое били по нам ещё пять минут и ушли.

Пять минут на двухстах метрах — это очень долго.

К концу у меня дрожала левая нога, и я её придавил.

Дорога стояла. По ней шли.

Ни одного мы не сбили. Опять.

Бакулина подбили на их последнем заходе.

Он дошёл. Сел с одного захода.

На пробеге его повело влево, и он выправил ногой.

С полосы это выглядело обычной посадкой в боковой ветер.

Пробоин было девять. Трос управления элероном перебит больше чем наполовину.

Механик разложил перед собой то, что снял, и посчитал вслух: из семи прядей целыми оставались три, и одна из трёх была надорвана в двух местах.

— На посадке он держался на трёх проволочках, — сказал механик. — Точнее, на двух с половиной.

Он сказал это не Бакулину и не мне, а в сторону, себе, тем ровным голосом, каким называют вслух то, чего не может быть.

Бакулин этого не знал ни в воздухе, ни на пробеге: трос дотягивал, пока его не нагружали до предела, а до предела Бакулин его в тот день не нагрузил.

Узнал, когда мы все стояли вокруг и смотрели.

Он посмотрел на трос, потом на нас, и сел на землю, где стоял.

Кто-то сзади сказал, что повезло. Бакулин на это не отозвался.

Мещеряков подошёл к Горелову сам, и подошёл часа через полтора, когда все уже разошлись.

— Я его добирал.

— Знаю.

— Он бы не дошёл.

— Может быть.

— Тогда зачем?

— Затем, что ты шёл под облако на двухстах и уже не смотрел назад. Я видел твой угол.

Мещеряков подумал.

— Угол был крутой.

— Был.

Больше они в тот вечер не разговаривали. Наутро Мещеряков сам вписал в лист свой угол и то, что назад не смотрел.

* * *

Письмо от Насти пришло вечером двадцатого, с той же почтой, что и сводка. Сводку читали вслух у входа, стоя, и там толклись все; я взял письмо и отошёл за угол землянки, где было тише, и читал его при свете, падавшем из двери. Оно шло семь недель, было написано в конце сентября, и бумага на сгибах разошлась до дыр.

Курсы она кончила. Работает при районной больнице, на дежурствах, теперь одна и без старшей.

Почерк был тот же, что и в июне, только буквы стали крупнее и стояли реже, будто она писала стоя или очень уставшей. «Дежурство с восьми до восьми, потом иногда остаюсь, потому что оставаться больше некому».

«Руки к декабрю будут хуже, чем у мамы. Это ничего».

Про кольцо она написала так, как я не ожидал.

«Кольцо бабушкино ношу не на руке. На работе нельзя, а снимать и надевать по десять раз в день — потеряю. Оно лежит в коробке с документами, я его оттуда не вынимаю».

Дальше стояло то, из-за чего я потом читал это письмо ещё раз десять.

«Решать письмом я ничего не буду. Ты пишешь девять месяцев „жив, здоров, рад за тебя“, и это уже ответ, только я его на бумаге не приму. Если наше слово тебе больше не своё — приезжай, скажи мне это в лицо и возьми кольцо у меня из рук. В письме такое писать легко. Я тебе этой лёгкости не дам».

За углом читали сводку. Голос доходил кусками, и нового в ней не было ничего: те же направления, те же слова. Про то, что ударило с юга, там не было сказано ничего, и об этом за углом говорили громче, чем про сводку.

Я считал не километры. Я считал свои девять писем за одиннадцать месяцев, и в этих девяти не стояло ни строки о том, что я думаю или чего боюсь.

Приехать я не мог. Не сейчас, не в этом году, а если честно — и не в следующем.

Бумаги у меня в тот вечер не было ни листа: всё ушло на листы и на донесения. Я взял четвертушку из-под старой ведомости, оборот был чистый, и написал: «Приеду и скажу сам».

Больше в тот вечер не написал ничего. Ответ отдал старшине наутро.

Двадцать первого Карцев назначил меня ведущим на перехват.

Не на прикрытие. На перехват, по вызову, с готовности.

Вызов означал одно: звонок с командного пункта и взлёт. Наводить нас в воздухе было нечем: передатчик у меня и у Горелова, у остальных приёмники, а с земли до нас дотягивались только пока мы над полосой.

— Считать вам теперь будет некогда. Всё, что вы не посчитали до вылета, вы не посчитаете вовсе.

Двадцать первого мы просидели в готовности с восьми и до третьего часа, и за это время я посчитал всё, что вообще можно посчитать заранее: горючее по трём вариантам удаления, время смены по фактическому, а не по норме, и три высоты на случай, если облако сядет. Всё это уместилось на одной странице и заняло двадцать минут, а остальные шесть часов делать было нечего, и я трижды перечитал написанное и один раз переписал чисто, чего за собой раньше не замечал.

Горелов за эти шесть часов не сказал мне ни слова про перехват. Он чинил кому-то планшет.

В четвёртом часу над полосой прошёл гул.

Многомоторный, тяжёлый, выше облака. Мы его не видели.

Гул шёл на запад и был долгим. Минуты три, не меньше.

Все вышли из землянок и стояли, задрав головы, и никто ничего не видел. С поста ВНОС передали через одиннадцать минут: транспортные, идут на юго-запад, числом до пятнадцати.

Транспортные в четвёртом часу — и я решил, что знаю, что это.

Я знал про воздушный мост. Знал, что он будет, знал, чем кончится.

И ошибся, потому что моста ещё не было и быть не могло: кольца ещё не замкнули, снабжать было некого, и до этого оставалось двое суток.

Что там шло на самом деле, я не знаю до сегодняшнего дня.

Знание опять не годилось. Хуже: в этот раз оно меня подвело.

Одиннадцать минут — это очень много. За одиннадцать минут они ушли на сорок километров.

Карцев переспросил высоту. Высоты не дали: наблюдали в разрывах, самих машин толком не видели.

Через четыре минуты передали снова: числом до тридцати.

Через две — что оба донесения приблизительны: наблюдение велось в разрывах облачности, число уточняется.

На пятнадцать идут шестёркой.