Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк
Сазонов кивнул.
— Вот так полезнее. Родственники часто обещают «я теперь всегда рядом», а через неделю выясняется, что у них работа, дети, самолёт и больная спина. Нам нужен не героизм. Нам нужен план.
— У меня сын в Москве.
— Тогда тем более. Больная мать не отменяет сына. Работа тоже не исчезает. Вы будете это собирать не красиво, а долго.
Максим усмехнулся.
— Сегодня все решили говорить мне неприятную правду.
— Я невролог. Приятная правда у нас в другом корпусе, но его закрыли на ремонт.
Сазонов позволил себе короткую улыбку.
— Вы можете поговорить с координатором по реабилитации после перевода. Пока принесите удобную одежду, без мелких пуговиц, носки с нескользящей подошвой. И ещё: не кормите её тайком домашними сырниками.
— Она уже успела попросить?
— Она попыталась сказать медсестре про холодильник и назвала её растратчицей. Мы решили, что речь о продуктах.
— Это про неё.
— Тогда восстановление личности идёт активно.
Максима снова пустили на пять минут.
Тамара Петровна лежала почти так же, но глаза открыла сразу. Увидела его у двери, нахмурилась. Правая сторона лица слушалась хуже, поэтому выражение вышло неровным, но недовольство было узнаваемым.
— Опять, — выговорила она.
— Да. Опять я.
Он подошёл, взял её левую руку.
— Спал?
— Спал. Час сорок три.
Она закрыла глаза, будто проверила один важный пункт.
— Дом, — сказала она.
— Я был дома. Газ выключен. Документы взял. Телефоны зарядил.
— Щи.
Максим замер.
— Что — щи?
Она раздражённо пошевелила пальцами.
— Пли… та.
— Кастрюля на плите была. Я газ проверил.
— Холо… диль…
Максим вспомнил кастрюлю. Он действительно закрыл крышку, проверил плиту и оставил щи. Не убрал.
— Не поставил в холодильник.
Мать посмотрела на него так, будто инсульт случился теперь уже с сыном.
— Дурак, — получилось почти ясно.
— Да. Вернусь — выброшу.
— Не… выб…
— Мам, они сутки стояли на плите.
Она попыталась сказать что-то ещё, но слова не пошли. Лицо напряглось, глаза наполнились злостью и страхом. Максим почувствовал привычный порыв помочь: договорить за неё, угадать, исправить, успокоить. Но Ксюша говорила не торопить. Он сидел и ждал.
Тамара Петровна несколько раз вдохнула, потом выдавила:
— Про… кипя…
— Прокипятить?
Она моргнула.
— Ты после инсульта хочешь отравить сына вчерашними щами?
Левый уголок рта дрогнул. Почти улыбка.
— Жадная, — сказал Максим. — Даже бактериям еду не отдашь.
Она закрыла глаза, но руку не убрала.
Через минуту снова посмотрела на него.
— Ра… бо…
— Работа?
Она моргнула.
— Передал Денису на три дня.
Брови матери поползли вверх.
— Всё?
— Не навсегда. На семьдесят два часа.
Она смотрела внимательно, будто проверяла, не принёс ли он ей очередное красивое жертвоприношение.
— Не… герой, — сказала она.
— Не геройствую.
— Врёшь.
Слово вышло смазанно, но смысл был безупречный.
Максим усмехнулся.
— Немного. Хотел сначала сказать, что останусь столько, сколько понадобится.
Мать ждала.
— Но я не знаю, сколько смогу, — продолжил он. — До конца трёх дней я здесь точно. Потом скажу тебе и врачам, что дальше. Не исчезну молча. Не уеду «на минуту».
Она слушала. Глаза уставали, веки опускались. Но он видел, что слышит.
— Зав… тра, — сказала она.
— Что завтра?
Она с усилием подняла палец, будто отчитывала его.
— До… завтра.
Максим понял.
Не навсегда. Не вся жизнь одной фразой. До завтра.
— До завтра я здесь точно, — сказал он. — Завтра решим следующий день.
Мать закрыла глаза. Пальцы на его руке чуть расслабились.
— Хорошо?
Она еле заметно кивнула.
Максим сидел рядом. Не рассказывал ей о проекте, клиенте, Денисе, семечках на пункте оплаты. Не говорил, что теперь всё изменится. Не обещал привезти её в лучший московский центр, купить квартиру с лифтом, нанять круглосуточную сиделку, каждый день звонить сыну и никогда больше не пропускать ничего важного. Все эти обещания толпились внутри, требовали выхода, потому что большие фразы дают человеку ощущение, будто он уже начал новую жизнь.
Вместо этого он сказал:
— Сегодня я буду в городе. В три поговорю с координатором, если разрешат. В семь позвоню Артёму. Вечером снова узнаю у врача про тебя. Ночую дома. Телефон со звуком.
Мать открыла глаза.
— Окно.
— Какое окно?
— Кух… ня.
— Закрыто. Проверю ещё раз.
Она успокоилась.
— Зина передала халву.
На этот раз мать ясно закатила глаза.
— Сама… ест.
— Она сказала то же самое про тебя.
Пальцы матери сжались. Максим наклонился ближе.
— Артём хочет приехать. Не сейчас, может, на выходных. Мы спросим у тебя и у врача. Не будем решать за тебя.
Тамара Петровна попыталась сказать сразу несколько слов. Получился сердитый набор звуков. Максим не стал угадывать.
— Потом, — сказал он. — Когда будет легче. Я не тороплю.
Она посмотрела на него с подозрением. Слово «потом» в их семье имело плохую репутацию.
— Потом с датой, — поправился Максим. — Завтра спросим ещё раз.
Мать закрыла глаза. На этот раз надолго. Аппарат рядом мерно пищал. Зелёная линия шла вверх и вниз. Её рука лежала в его ладони, тёплая уже не потому, что всё стало хорошо, а потому, что он держал её несколько минут.
Ксюша показалась в дверях.
— Всё, Максим Игоревич. Устала она.
Он кивнул.
— Мам, я выйду. Вечером узнаю новости. Завтра приду снова.
Тамара Петровна не открыла глаз. Только губы шевельнулись.
— Щи.
Максим рассмеялся тихо.
— Выброшу. Это не обсуждается.
Она нахмурилась с закрытыми глазами.
— Ладно. Прокипячу и сам съем. Если выживу, отчитаюсь.
Левый уголок её рта снова дрогнул.
Он положил руку на одеяло, встал и пошёл к двери. На пороге обернулся. Мать уже спала или просто лежала с закрытыми глазами. Никакой большой сцены не случилось. Она не простила его за всю жизнь. Он не стал новым человеком. Они договорились до завтра и поругались из-за щей.
Это было больше похоже на семью, чем всё остальное.
В коридоре Максим достал телефон. От Дениса пришло сообщение:
«Совет прошёл. Не идеально. Клиент остался. Я жив. Команда тоже. Не звони до 16:00, мы работаем».
Следом фотография: Денис стоит у экрана в переговорной, рубашка помята, волосы торчат, на заднем плане Светка из закупок показывает средний палец человеку, который снимает. Подпись: «Компания существует без твоего