Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Глава 14. Чужие черновики

После звонка вагон притих. Телефоны лежали на столиках: у Михаила — сообщения Артёму, у Али — матери, у Лёхи — черновик Полине. Над каждым висели одинаковые серые часы.

Никита Шрам сидел чуть в стороне и не ел. Блокнот лежал у него на коленях раскрытый. Карандаш в руке. Он уже минут пятнадцать смотрел в одну точку и ничего не писал. После звонка Лёхи это выглядело особенно заметно. Раньше Никита хватал каждую боль, как человек, который пришёл на чужой пожар с диктофоном. Теперь пожар был рядом, догорал в глазах Лёхи, в тишине Михаила, в Алином телефоне, и Никита впервые не мог решить: греться, тушить или описывать пламя.

— Ты чего? — спросила Аля.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Плохой ответ. Обычно после него человек либо врёт, либо скоро начнёт.

— Думаю.

— Ещё хуже.

— Я не знаю, имею ли право всё это записывать.

Вагон притих. Не драматически. Просто все чуть повернулись к нему.

— Ого, — сказал Лёха. — У писателя вырос внутренний участковый.

Никита посмотрел на него без привычной обиды.

— Я серьёзно.

— И я. Это же событие.

— Я раньше думал, что если я точно запишу чужую боль, то это уже почти помощь. Типа я сохранил. Не дал пропасть.

— А теперь? — спросила Тамара.

Никита провёл карандашом по краю страницы.

— А теперь думаю, что иногда я просто воровал у людей момент, где надо было быть рядом.

Аля ничего не сказала. Это было почти страшно: когда Аля не била сразу, значит, фраза попала не только в цель, но и рядом с ней.

— У вас был кто-то? — спросил Михаил.

— У всех был кто-то, — ответил Никита.

— Я не об этом.

— Понимаю.

Он закрыл блокнот. Но рука осталась сверху, будто он боялся, что страницы сбегут и расскажут за него.

— Её звали Оля, — сказал он. — Мы вместе учились. Потом жили. Недолго. Года два. Она была художницей. Не из тех, кто говорит «я художница» в кафе, а из тех, кто реально встаёт утром, ругается, моет кисти, потом снова рисует, потом плачет из-за цвета стены на картине, потому что «это не тот серый». Она была невыносимая. Очень живая. Всё время что-то видела. В людях, в домах, в автобусах. Один раз остановилась посреди улицы и сказала: «Смотри, мужчина несёт капусту как чужого ребёнка». Я тогда подумал: господи, какая фраза.

— И записали? — спросила Аля.

Никита кивнул.

— Конечно.

— А её обняли?

Он усмехнулся.

— Нет. Зачем? Она же фразу сказала.

Никто не засмеялся.

— Потом у неё начался тяжёлый период, — продолжил он. — Не буду красиво называть. Просто ей было плохо. Работы не брали, денег не было, отец болел, мать давила, она не спала, могла сидеть всю ночь на кухне и говорить, что не понимает, зачем всё. Я рядом вроде был. Физически. А на самом деле всё время смотрел на неё как на материал. Она плачет — я думаю, как это описать. Она злится — я запоминаю жест. Она говорит: «Мне страшно», а я потом записываю: «страх сидел в ней, как мокрая птица». Очень удачная, как мне казалось, фраза.

— Мокрая птица? — спросил Лёха.

— Да.

— Неприятно удачная.

— Вот именно.

— И что было дальше? — спросила Тамара.

Никита смотрел на закрытый блокнот.

— Она ушла.

— От вас?

— Да. Сказала: «Ты меня не любишь. Ты меня редактируешь». Я тогда обиделся. Решил, что она не понимает творческого человека. Очень удобно быть творческим человеком, когда кто-то просит тебя быть обычным.

Михаил подумал об Ире. О её фразе: «Ты используешь любовь как справочную службу собственной личности». У каждого, оказывается, была своя версия этой болезни. Просто симптомы разные.

— А книга? — спросила Аля.

— Какая?

— Ну та. Которую вы украли у себя.

Никита посмотрел на неё.

— Я написал роман по мотивам Оли.

— Конечно, — сказала она.

— Он был хороший, — сказал Никита тихо. — Это самое мерзкое. Если бы плохой — проще. А он был хороший. Живой. Злой. Неровный. Там было много её. Её фразы, её жесты, её отец, её кухня, её серые стены. Я всем говорил: «Это не про неё, это собирательный образ». Удобная фраза. Как мешок для трупа: всё складывается и никто не видит.

— Вы его издали? — спросил Михаил.

— Нет.

— Почему?

— Испугался.

— Чего?

— Что она прочитает. Что не прочитает. Что все поймут. Что никто не поймёт. Что роман окажется хорошим, и мне придётся признать, что я смог написать только тогда, когда украл у человека боль. Что роман окажется плохим, и тогда я даже её боль испортил зря.

— И где он?

— В ноутбуке. В папке «новое». Смешно, да? Папка семь лет называется «новое».

Поезд не остановился. Лампы мигнули, и Никита машинально поднялся, будто всё-таки ждал сцены.

Никакой сцены не было. Ни книжного магазина, ни читателей, ни Оли, которую можно было снова сделать центром собственного раскаяния. Возле его ботинка лежал один-единственный экземпляр книги.

— Похоже, на этот раз вам придётся решить без зрителей, — сказала Аля.

Никита стоял посреди прохода с одной книгой в руках.

«Мокрая птица».

Не стопка, не тираж, не успех. Один экземпляр. Обложка чуть потёртая, будто её долго носили в сумке. На первой странице была надпись от руки:

Никите. Не делай из меня сожаление. И из себя тоже. О.

Он сел на ближайшую полку. Долго смотрел на надпись.

Аля подошла и протянула ему блокнот.

— Держите.

Он взял.

— Спасибо.

— Не за что. Вы почти не были паразитом.

— Почти?

— Не расслабляйтесь.

Он кивнул.

Варвара Семёновна прошла мимо и посмотрела на книгу.

— Ручная кладь?

— Наверное.

— По нормам проходит. Но тяжёлая будет.

— Знаю.

— Нет. Пока только догадываетесь.

Она пошла дальше.

Никита открыл свой блокнот. Все невольно посмотрели. Он заметил.

— Можно? — спросил он.

— Пиши, — сказала Аля. — Только своё.

Он кивнул. Долго сидел