Матадор - Алексей Птица
Я кивнул и сел, чувствуя, как напряжение снова охватывает тело. Падре развязал ленту, развернул бумаги и начал говорить, не отрывая взгляда от них, словно видел перед собой не буквы, а живые картины прошлого.
— Тот чиновник, которого ты убрал в Мехико, был не просто масоном. Он являлся тайным агентом Диаса внутри церковной иерархии. Он внедрился в нашу среду под видом кающегося грешника, получил доступ к нашим архивам, знал имена наших людей, их слабые места и тайны. Через него Диас мог в любой момент нанести удар по церкви, арестовать наших священников, конфисковать наши земли, раскрыть наши планы. Он представлялся хирургическим скальпелем, который Диас держал у нашего горла, и этот скальпель пришлось сломать.
Он пододвинул ко мне несколько бумаг, и я увидел аккуратные ряды цифр, подписи, печати, похожие на списки имён.
— Вот, — сказал он, — смотри. Это список людей, которых он завербовал среди наших священников. Некоторые из них уже покаялись, другие до сих пор работают на Диаса. Твоё убийство спасло десятки жизней и сохранило нашу сеть в целости.
Я провёл пальцем по бумагам, чувствуя их шероховатую поверхность. Среди имён я заметил тех, о ком мельком слышал: мирные священники, которые, как оказалось, вели двойную жизнь.
— И это ещё не всё, — продолжил падре, откладывая бумаги в сторону. — Ты же знаешь, что президент Диас масон, но он не просто член ложи. Он долгие годы был влиятельным братом Шотландского устава. Поговаривали, что масонское братство помогло ему вернуться из изгнания в 1876 году. Но Диас — прагматик. Он никогда не доверял никому до конца, даже своим братьям по ложе. Поэтому в декабре 1889 года он объявил о создании Великого Символического Собора — структуры, которая должна объединить все ложи Мексики под его единоличным контролем, и стал его Великим Мастером.
Я слушал, не перебивая. Падре прошёлся по келье, его голос стал тише, но жёстче.
— Диас давно понял: масонство в Мексике — это не просто клуб. Это оружие, которое могут использовать, в том числе, и против него. Одни ложи поддерживали его, другие, особенно приверженцы Национального Мексиканского Ритуала, оставались в оппозиции. Собор должен был положить конец этому раздору. И генерал де ла Вега являлся одним из ключевых исполнителей этой воли. Он собирал информацию, стравливал одних братьев с другими, выявлял недовольных. Он был не просто солдатом, а стал архитектором этого масонского порядка, который Диас хотел навязать стране.
Падре остановился напротив меня.
— Церковь в этой борьбе занимала особое место. Диас никогда не отменял антиклерикальные Законы о Реформе. Он не восстановил дипломатических отношений с Ватиканом. Но при этом он демонстративно посещал церковные церемонии, закрывал глаза на рост религиозных общин, потакал крестным ходам и даже венчался в архиепископской капелле. Он делал вид, что идёт на уступки, чтобы держать церковь в узде, успокаивать её, не давать ей объединиться против него.
Падре немного помолчал, давая мне осознать услышанное.
— Де ла Вега был осведомлен обо всех нитях этого обмана. Он знал, какие обещания Диас давал епископам втайне, и какие из них оказались ложью. Он вёл двойную игру: и для президента, и для церкви. Мы не могли позволить ему продолжать, он стал слишком опасен.
— Я убил его, — сказал я, — но зачем убивать и того масона, что я взорвал в особняке?
Падре усмехнулся, и в его усмешке скользнула горечь.
— Твой взрыв стал не просто актом мести, он явился сигналом. Диас создавал Собор, чтобы объединить масонов под своим началом. Мы показали ему, что даже в самом сердце его «единого» масонства есть трещины. Что его братья по ложе не в безопасности. Что его контроль — это всего лишь иллюзия. А перед этим ты, мой мальчик, убрал де ла Вегу — человека, который этот контроль должен обеспечивать.
Он подошёл к столу и взял в руки распятие, но смотрел на меня.
— Теперь ты понимаешь, Эрнесто? Ты не просто убил генерала. Ты нанёс удар по самой системе, которую Диас выстраивал годами. Ты выбил одну из главных опор его власти и тем самым дал церкви время и пространство для дыхания. Мы не можем открыто выступить против президента, пока он держит в руках армию и масонов. Но мы можем убирать тех, кто делает его режим несокрушимым. По одному, тихо, без лишнего шума.
Он опустил распятие и посмотрел мне прямо в глаза.
— Я хочу, чтобы ты понял: мы воюем не с Диасом. Мы воюем с системой, которую он создал. Системой, в которой церковь должна оказаться либо под контролем, либо уничтожена. Мы не можем открыто противостоять президенту — он слишком силён, слишком умён, у него слишком много союзников. Но мы можем делать тихие, точечные удары, по одному вынимая его людей из игры.
Он взял меня за руку и сжал её с удивительной для его возраста силой.
— Ты, Эрнесто, стал нашим самым острым инструментом. И я не жалею, что втянул тебя в это. Но я должен спросить тебя прямо: готов ли ты продолжать? Или ты хочешь оставить всё и уйти в сельву, к своей семье? Ведь у тебя есть там уже семья? Я вижу по твоим глазам, что ты больше не одинок, у тебя взгляд мужчины, что познал радость не только плотских утех, но и любви, и семейного счастья, взяв в руки своего первенца.
Я смотрел на него, на его глаза — мудрые, уставшие, но по-прежнему горящие той же холодной решимостью, которую я видел в них гораздо раньше. Мне показалось, что падре очень сильно постарел за эти годы. Морщины глубже легли вокруг глаз, плечи немного ссутулились, и только взгляд остался прежним, цепким, проницательным, не терпящим лжи. Я понял, что ответ уже давно живёт внутри меня, но я не хотел его произносить. Помолчав, сделав вид, что не понял последних слов падре или, вернее, не согласился с ними, и я сказал.
— Я устал, падре. Устал быть беглецом. Я потерял асьенду, я скитаюсь по странам и континентам, я ушёл в сельву, а по сути