Исповедь дьявола - Софи Баунт

Я смотрю на Лео, смотрю, как по его лицу танцуют огоньки гирлянд, как в его глазах отражаются новогодние игрушки на елке, когда он рассказывает о прошлом и избегает моего взгляда, пряча свой в зеленых иглах веток.

– Мне жаль, что так случилось, – выговариваю я, крепче обнимая его за шею.

Мы медленно кружимся под высокой елкой. Я и не заметила, когда Лео успел настолько приблизиться. Пульс ускоряется, и я отстраняюсь.

– Что тебя беспокоит, Эми? – тихо спрашивает Лео. – Из того, чего я не знаю. Ты что-то скрываешь.

Не сумев ответить, я мягко отступаю и бреду по коридору в сторону ванной комнаты. Лео остается в холле. Видимо, сдался и решил уступить.

Стены резиденции сдавливают меня, словно щипцами, хотят проглотить, как и семейка Гительсонов. Мне тошно от одного их взгляда не меньше, чем от этого проклятого дома, где все шторы на моем пути задернуты, не позволяя ни свету луны, ни свету фонарей проникнуть внутрь. Темнота разливается, и последний свет остается далеко позади, – у высокой новогодней елки, прощаясь ритмичным мерцанием гирлянд. Я подсвечиваю путь экраном телефона. Пугаюсь статуй и картин. Кажется, что они шепчутся между собой, когда я прохожу мимо, но это лишь отзвуки, которые доносятся со всех уголков резиденции.

Я добираюсь до ванной комнаты, включаю свет и подхожу к раковине, открываю кран, плескаю водой себе в лицо.

Мне стыдно, что я опять плачу, и лицо опухает. Последние полгода мне было плевать на свою внешность, а как Лео вернулся, я безуспешно пытаюсь выглядеть лучше.

Черт бы его побрал…

Почему рядом с ним я превращаюсь в безмозглую дуру?

Почему хочу простить его?

Почему готова ответить взаимностью, если он меня поцелует?

Ради чего я здесь? Ради правды об убийствах? Я сама в это верю? Стоит Лео посмотреть на меня, и ноги сами шагают к нему навстречу, я не могу контролировать себя и готова явиться хоть на девятый круг ада, если там будет гребаный адвокат!

Нет, мне нужна любая информация о том, куда пропал Виктор, но даже если бы я не искала ответы, все равно бы приперлась в обитель зла.

Лишь бы побыть с Лео.

Это невыносимо!

Даже несмотря на то, что в подвалах этого дома мой отец – я не могу отказаться от Лео.

Я прислоняюсь к прохладному кафелю и скатываюсь по стене на пол, закрываю лицо ладонями. Нужно сосредоточиться. Я должна добиться от Стеллы клиники для отца и выяснить, где Виктор. Ева что-то знает и лжет. Не мог Виктор просто взять и исчезнуть, никому не сообщив, вернее, мог, но… мне и Кальвадосу он бы сказал, куда уезжает. С ним случилась беда. Без сомнений.

Достав айфон из кармана толстовки, я в очередной раз звоню Виктору.

В трубке короткие гудки.

Телефон выключен.

Проклятье!

Дома его нет. На работе тоже. Близкий друг не знает, где он…

Я растираю виски. Нужно надеяться на лучшее, иначе у меня случится нервный срыв от всего дерьма, что на меня льется. Я будто сижу в яме, которую засыпают землей, стараюсь карабкаться наверх, но землю сыплют все быстрее, быстрее, и я задыхаюсь.

В легких не хватает кислорода. Щеки горят. Я встаю, чтобы отправиться на веранду, вдохнуть немного зимнего воздуха.

У двери я замечаю Стеллу. Она тоже зачем-то отлучилась из-за стола, и когда я осторожно заглядываю в дверной проем, то вижу у открытого окна ее и Глеба, – он так и замер с самокруткой в руке при виде матери.

Стелла одним взмахом выбивает самокрутку из его руки.

– Может, хватит бродить целыми днями по дому, как привидение, мечтающее совершить самоубийство? – веско интересуется она. – Страдалец печального образа.

Глеб фыркает и достает из кармана сигареты.

– Зачем этот цирк? – мрачно спрашивает он. – С каких пор мы отмечаем праздники?

– Ты знаешь ответ.

– Ах да. Ты вспомнила, что Ева твоя родная племянница, а не машина для убийств, и решила искупить свою вину, отмечая праздники в семейном, – он показывает пальцами кавычки, – кругу. Один псевдоужин родственников, конечно же, исправит то, что последние пятнадцать лет Ева отмечала свой любимый праздник в кругу воображаемых друзей.

Стелла отшатывается, точно на нее плеснули грязью из ведра, но лишь на мгновение.

– У меня не было выбора, – холодно отвечает она, отстраненно поправляя глубокий вырез на бедре бело-алого платья. – Не знаю, сколько еще повторять, Глеб.

– И ты решила лишить выбора нас всех? Страдать, так всей семьей, да? Великолепно.

– Есть вещи, которые куда важнее, чем наши желания.

– Справедливость? – хрипло смеется он, разгоняя ладонью дым. – Она была важнее Евы? Важнее Лео?

Стелла забирает у него сигарету и тушит в цветочном горшке с тонким малышом-кактусом.

– Не говори глупости.

– Мы оба знаем, что ты позволила Вальтеру это сделать. Ты могла его остановить. И теперь я должен жить с мыслью, что близкий человек уничтожен моими руками!

Глеб сбрасывает с окна цветочный горшок, и тот разбивается о плитку. Кактус катится в мою сторону. Я сочувственно склоняю голову, видя юного выселенца.

– Ты ни при чем, – с нажимом уверяет Стелла.

Глеб упирается руками в подоконник и опускает белобрысую голову, мотает ей из стороны в сторону, как человек, который находится в полном отчаянии, человек с тяжелой цепью на сердце. Весь взъерошенный. Его белый пиджак валяется у подвесного кресла-качалки, смятый и с вывернутыми рукавами. Похоже, сбрасывал он его, как груз, – с ненавистью, источник которой скрыт в других вещах.

Я сама так раздеваюсь, когда расстроена, и даже избиваю вещи, если совсем хреново.

Такова уж человеческая природа. Не добравшись до виноватых, срываемся на тех, кто попался под руку, а потом презираем самих себя.

– Ты могла остановить «Затмение». Но ты позволила всех покалечить. Тогда. Сейчас. И сидишь, безмятежная, словно так и надо, будто наша жизнь не дерьмо.

– Думаешь, я этого хотела? Я никогда бы не пошла за Вальтером, если бы знала, что он сделает. Никогда.

– Но ты пошла.

– Я ошиблась.

Она повышает голос. До тех пор медленный и ледяной тон взорвался, как вулкан, хоть это и не звучало чересчур громко – совсем негромко, но занавес, за которым пряталась Стелла, сброшен. Эта женщина подобна вечной мерзлоте. И вдруг под тонной льда забурлила лава. Но я не вижу в ее