В окружении - Павел Смолин

Семён стоял у края гривы с винтовкой и ждал меня. Я догнал его, и мы пошли замыкающими, след в след, по гнилой царской гати, которую никто не помнил.

1

Перебежчика привели, когда Рёдер брился. Зеркальце он повесил на гвоздь в колодезном срубе, воду грел в котелке на углях. Хутор стоял на сухом бугре над болотом, и туман из низины подползал к самому плетню. Первой из тумана показалась собака.

Хассо был чёрный, с рыжими подпалинами на лапах, широкогрудый. На другом конце поводка упирался каблуками Хубер. За ним двое солдат вели русского.

Рёдер повёл бритвой по щеке и не стал оборачиваться. Русский был мокрым по пояс с мешком за плечами, мял пилотку в руке.

— Сам пришёл, господин обер-лейтенант. — Хубер дёрнул поводок, и Хассо сел, вывалив язык. — В третьем часу притопал прямо к броду. Сначала чуть не пристрелили, а он бумажкой машет.

Он протянул сложенную в восемь раз мягкую от сырости листовку.

— А в штабе говорили, их никто не читает. — Хубер почесал Хассо за ухом. — Вот, пожалуйста.

Рёдер добрил подбородок, смыл пену, вытер бритву о полотенце и сложил. Только тогда повернулся.

Русскому было лет двадцать. Круглое бледное лицо, подбородок в светлой щетине. Глаза бегали: на Рёдера, на собаку, на Мругаллу, вышедшего на крыльцо, на котелок, и на нём задержались.

— Оружие? — продолжая смотреть на русского, спросил Рёдер.

— Пустой пришёл. — Хубер пожал плечами. — Мешок, скатка, ложка за обмоткой.

Пустой. Солдаты, которые переходят сами, обычно несут винтовку перед собой двумя руками прикладом вперёд, как подарок. Этот не принёс.

Хассо глухо заворчал, не вставая. Русский дёрнулся и отступил за спину солдата.

— Не любит он таких, — заметил Хубер.

— Он никого не любит. — Рёдер повесил полотенце на плечо. — Накормите его в хате.

Хозяйка хутора ушла к родне ещё до них, и в хате пахло остывшей печью и мышами. Мругалла поставил на стол сковороду с яичницей, положил хлеб, кусок сала, налил из термоса кофе. Русский сел на край лавки. Посмотрел на еду, на Рёдера, опять на еду.

— Ешь, — перевёл Мругалла.

Он ел быстро, сгорбившись, прикрывая сковороду локтем. Хлеб отрывал большими кусками и макал в жир. Отхлебнул кофе, обжёгся, закашлялся и отхлебнул снова.

Рёдер сел напротив, закурил и подвинул пачку через стол.

Русский глянул на неё и мотнул головой.

— Не курю.

Рёдер развернул листовку и разгладил ладонью на столе. Дня четыре назад «Шторх» высыпал над болотом три тысячи таких. Хубер потом нашёл в камышах у брода окурок, а на нём половина немецкого орла.

— Не куришь, — спокойно проговорил Рёдер. — А бумагу взял.

Русский перестал жевать.

— Так это ж пропуск. Там написано.

— Написано. — Рёдер стряхнул пепел в крышку от консервной банки. — Как тебя зовут?

— Пыжов Георгий. — Он подумал и добавил: — Жорка.

— Доедай, Георгий.

2

— Сорок четыре их. — Пыжов вытер сковороду хлебом и облизал пальцы. — Без меня. Я считал. Со стволами тридцать, остальные бабы, дети, больные. Пятеро животом лежат, доктор над ними с котлом ходит.

Рёдер не доставал блокнот. Сидел, курил и смотрел, как русский говорит. Тот второпях выкладывал много разного, как будто все уже в голове прокрутил и отрепетировал.

— Два пулемёта ваши, МГ. Одна лента полная, другая так, огрызок. Автоматов пять, тоже ваших. Снайперка одна, русская. Гранат мало. Взрывчатки нету, всё под поезд ушло.

— Кто ставил заряды под поезд? — Рёдер прищурился.

— Колька с Мельниковым. Это танкист, он у них по железу спец.

Мругалла переводил чуть позже, чем Пыжов успевал договорить.

— Командование, — поторопил Рёдер.

— Лейтенант есть, пограничник Горюнов. Доктор ему пулю из-под лопатки вынул. Ходит теперь с палкой. По бумаге он старший, а командует Колька. Доктор — поляк из Бреста. Нина, связистка, теперь санитарка. Старшина Кравчук, хозяйственник. Всё записывает. Банку возьмёшь — тут же учитывает.

— Ты брал?

Пыжов споткнулся. Мругалла перевёл и посмотрел на Рёдера поверх его головы.

— Ну брал. — Пыжов шмыгнул носом. — Все жрать хотят.

— Дальше.

— Политрук у них. Лев Каган. — Он подался вперёд над столом. — Еврей.

Рёдер стряхнул пепел.

— Дальше.

Пыжов посидел с открытым ртом, будто ждал, что за эту фамилию ему что-нибудь выдадут. Не дождался.

— Дед Апанас здешний, проводник у них. — Голос у него стал тише. — Семён, сибиряк, охотник. Молчит всегда. За Колькой ходит, как привязанный. Пашка, очкарик, ленинградский. Он Кольке считает, когда тот стреляет. Яшка-цыган.

— Цыган, — повторил Рёдер. — С ножом?

— Так и есть. — Пыжов удивился. — Только у него теперь другой. Свой он у склада посеял. Злился, полдня ругался.

Рёдер дотронулся до полевой сумки на боку. Нож с роговой рукоятью так и лежал там, завёрнутый в платок.

— Дня три как к ним пришли из Вульки шестеро человек. Бабы, дети, дед глухой. Пацан с топором. Коза ещё. — Пыжов посмотрел на Рёдера и сразу отвёл глаза. — Вульку пожгли из-за поезда.

Хубер, стоявший у двери, кашлянул.

Рёдер молча затянулся. Он говорил генералу, сожжёте деревню, и у него будет сорок новых людей. И вот вышло шестеро и коза. Генерал, надо думать, назовёт это удачей.

— Где они стоят?

— На острове. Грива такая посреди мшары. Бочаг рядом, вода рыжая. С него и маются животами.

— Сейчас их там нет, — заметил Рёдер, больше Хуберу, чем ему.

Он достал карту, сложенную по их участку, и развернул на столе, отодвинув сковороду.

— Куда они идут?

— На восток к своим. — Пыжов шмыгнул. — Дед у костра рассказывал маршрут. Через Глухую мшару, мимо Святого острова к Случи. А там на большак, на Слуцк. Четыре дня ходу, говорил, если с бабами.

Мругалла нашёл Святой остров, ткнул пальцем. Рёдер провёл карандашом линию: от гривы, через мшару, к реке.

— При всех рассказывал? — покосился Рёдер.

— При всех. Я кашу мешал рядом.

— Понятно, — кивнул Рёдер и записал наконец первую строчку.

3

— Командир Колька. Кто он?

— Сомов Николай.

— Звание?

— Какое звание. — Пыжов даже усмехнулся. — Рядовой он. С нашего эшелона приписник, как я. Рязанский, двадцать первого года.

Рёдер положил карандаш.

Мругалла переспросил.