Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— О, Мишаня, — сказал он. — Давай сюда. У тебя сверху. Сильно не радуйся, вид шикарный: моя лысина и мусорное ведро.

— У меня нет вещей почти.

— Это ты молодец. Чем меньше вещей, тем легче потом делать вид, что ничего не терял.

Михаил поставил рюкзак под нижнюю полку. Пакет из аптеки хотел поставить рядом, но Лёха уже подвинул свою курицу так, будто освобождал место для больного родственника.

Михаил снял куртку, повесил на крючок и посмотрел на свою верхнюю боковую. Она была узкая, высокая и неприлично бодрая для мебели, на которой должен спать взрослый мужчина. Чтобы залезть туда, надо было обладать либо молодостью, либо верой в страховку. У Михаила не было ни того ни другого.

— Потом залезешь, — сказал Лёха. — Сначала чай. В поезде без чая нельзя. Можно без цели, без денег, без достоинства. Без чая нельзя.

— Я не хочу чаю.

— Это пока ты не поехал.

По вагону прошла Варвара Семёновна. Внутри она казалась ещё крупнее и спокойнее. Она двигалась так, будто вагон принадлежал ей, а пассажиры были временно размещёнными неудобствами. В руках у неё была стопка постельного белья и тонкая папка.

— Граждане пассажиры, — сказала она, не повышая голос, но все почему-то услышали. — Садимся, размещаемся, не паникуем раньше расписания. Бельё получаете после отправления. Курицу, яйца и семейные обиды желательно употребить до полуночи, потом вагон спит. Курить нельзя. Врать себе можно, но недолго. Туалет в конце вагона, дверь заедает, но это не знак, а хозяйственная проблема.

Женщина с контейнером осторожно подняла руку.

— Простите, а поезд точно идёт… туда, куда написано?

Варвара Семёновна посмотрела в свою папку.

— Тамара Игоревна, у вас написано «До того, кого вы не выбрали». Значит, туда.

Женщина побледнела и сразу прижала контейнер к себе крепче.

— Я просто хотела уточнить.

— Уточнили.

Старик с футляром кашлянул.

— А у меня, значит…

— Виктор Петрович, вы знаете, что у вас.

— Я не уверен.

— Вот с этим и поедете.

Мужчина с дорогой курткой резко закрыл папку.

— Послушайте, это всё, конечно, интересно, но я требую начальника поезда.

Варвара Семёновна повернулась к нему без спешки.

— Геннадий Аркадьевич, вы двадцать семь лет требовали начальников, заместителей, секретарей, водителей, помощников и людей, которые «быстро решат вопрос». Тут это не работает.

— Вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне.

— Имею. У вас билет.

— Это не объяснение.

— У нас многие вещи не объяснение. Например, почему взрослый мужчина говорит «вы знаете, кто я», когда сам уже не очень.

Геннадий Аркадьевич открыл рот. Закрыл. Достал таблетку, положил под язык. Одеколон вокруг него стал гуще.

Худой мужчина с блокнотом наконец победил сумку и сел. Сел с таким видом, будто победа была важной, но публика не оценила.

— Я бы хотел понять правила, — сказал он. — Если это не слишком архаичная просьба.

— Никита Сергеевич, правила вы всё равно запишете неправильно, — сказала проводница.

— Почему?

— Потому что вы услышите не то, что есть, а то, что красиво ляжет в текст.

Девушка фыркнула.

— О, писатель?

— Да, — сказал мужчина холодно.

— Сочувствую.

— Чему именно?

— Ну, вам виднее. Вы же писатель.

Михаил неожиданно почувствовал, что ему почти нравится этот вагон. Не в смысле «хорошо здесь оказаться». Хорошего было мало. Но люди были настолько неидеальные, что рядом с ними не хотелось срочно изображать нормального. Это было облегчением. В обычной жизни все притворяются: на встречах, в банках, дома перед детьми, в переписке с бывшими. А тут как-то сразу было понятно: каждый купил билет туда, куда нормальные люди не ездят, и теперь поздно делать лицо.

Михаил сел на краешек нижней полки Лёхи, потому что стоять было странно, а залезать наверх — преждевременно. Лёха вытащил из пакета варёное яйцо и предложил ему.

— Будешь?

— Нет.

— Зря. Яйцо в поезде — это как паспорт. Без него вроде можно, но люди смотрят с подозрением.

— Ты всегда столько еды возишь?

— Я однажды ехал до Анапы с женщиной, которая взяла только батончик мюсли и книжку про любовь к себе. На второй день она ненавидела всех, включая себя. Я сделал выводы.

— И взял курицу.

— Курица — это не еда. Это позиция.

Девушка с разбитым телефоном засмеялась. Не громко, коротко. Как будто смех у неё тоже был с трещиной.

— Аля, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Раз уж тут клуб потерянных взрослых.

— Ты тоже взрослая? — спросил Лёха.

— Нет. Я демоверсия с багами.

— Мне нравится. Я Лёха.

— Я слышала. Пельмень, но не сразу.

— Умная. Опасно.

— Не очень. Я просто запоминаю бесполезное.

Михаил хотел спросить, сколько ей лет, куда она едет, почему у неё такой усталый голос, но сдержался. Взрослые мужчины в вагонах, задающие девятнадцатилетним девушкам личные вопросы, редко выглядят как люди с хорошими намерениями. Даже если намерения у них действительно хорошие. Особенно тогда.

Старик с футляром вдруг наклонился к Михаилу.

— Вы не музыкант?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— У музыкантов обычно руки живые. У вас руки усталые.

Михаил посмотрел на свои руки. Обычные руки. Ногти коротко обрезаны, на костяшке большого пальца маленькая царапина, след от обручального кольца ещё чуть заметен, хотя кольцо лежало в ящике съёмной студии, между зарядкой от старого телефона и мамиными квитанциями. Он сунул руку в карман.

— А вы музыкант? — спросил он.

Старик погладил футляр.

— Я собирался.

— Долго?

— Шестьдесят семь лет.

— Солидная подготовка.

Старик улыбнулся. Улыбка у него была мягкая и совсем не старая, как будто внутри кто-то всё ещё ждал первого концерта.

— Меня Виктор Петрович зовут.

— Михаил.

— Знаю. Тут все быстро узнают имена. В поездах так. Сначала ты чужой человек, потом уже держишь кому-то стакан, пока он лезет на полку.

Поезд вздрогнул.

Не сильно. Так, будто кто-то большой сел на другой конец состава. Потом где-то впереди лязгнули сцепки. По платформе пробежала волна движения: проводники закрывали двери, последние пассажиры ускорялись, родственники махали руками, дети тыкали пальцами в окна. Обычный маленький хаос отправления. Михаил вдруг остро почувствовал, что сейчас ещё можно выйти. Просто встать, взять рюкзак, сказать: «Извините, у меня дела», спуститься на платформу, пройти мимо Варвары Семёновны, вернуться в зал, к терминалам, к табло, к женщине в красной куртке, к кассам, к нормальному миру, где банк звонит по расписанию, бывшая жена просит документы, сын пишет «потом», а мёртвые не сидят за станциями и не ждут, когда ты наконец найдёшь нужные слова.

Он даже поднялся.

Лёха посмотрел на него снизу вверх.

— Куда?

— Не знаю.

— Хорошее направление, но поезд