Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля
— Вместо него — единые налоги для всех. Для индейца, для метиса, для креола. Одинаковые. Больше нет такого, что один платит, потому что он индеец, а другой не платит, потому что он дон.
Толпа опять отозвалась одобрительным гулом.
— Точные цифры налогов и что именно будет облагаться, пока сказать не могу. У нас ещё порядка в государстве нет. Воюем, — развёл он руками. — Но когда мир будет — посчитаем, чтобы честно было и поровну. Но пока война идёт — будьте терпеливы. Брать еду и деньги откуда-то нужно. У меня семь тысяч воинов, и я должен их кормить, одевать и обувать. А сейчас только эти воины стоят между вами и старыми порядками — с грабительским трибуто и сеньорами-кровопийцами.
— По церкви скажу, чтобы не было кривотолков. Церковь никто не трогает. Священники могут служить спокойно. Прихожане могут платить десятину — если хотят. Если не хотят — их право. Государство в это не лезет.
Представители клира, стоявшие в толпе и рядом с трибуной, немного скисли. До сих пор именно государство выколачивало из податного населения церковную долю в числе прочих налогов. Переход на добровольные пожертвования неизбежно уменьшал поток доходов в разы, если не в десятки раз. И облачённые в рясы и сутаны это прекрасно понимали.
— Церковное имущество остаётся церковным, — продолжал Уачака оглашать положения, которые сам же и согласовывал с Патиньо. — Но налог с него платится — такой же, как со всякой другой земли. Ну или поменьше — это как уж церковь с государством договорится.
Намёк был прозрачный. Дескать, не мешайте нам — и мы вам мешать не будем. Патиньо на этот компромисс с Уачакой согласился, и старый генерал этим удовлетворился.
— Ежели кто не по римскому обряду веру блюдёт — мы ничего против не имеем. И даже язычникам, — Уачака перекрестился, — прости господи, тоже запрета не будет. Хотя, конечно, глупо это. Ну да время всё покажет. Так что верьте во что хотите, главное, чтобы порядок был и без ссор и драк.
Уачака погрозил кулаком толпе — как будто перед ним были рекруты, которым надо вбить в голову простые истины. Впрочем, это было недалеко от правды.
— Ну, что там ещё меня спрашивали, — вслух задумался Уачака, и сзади ему что-то шепнул полковник Хорхе Фернандес. — А! Теперь о людях. Слышал я вопрос по дороге: новая власть — это власть кечуа? Индейцы теперь хозяева, а остальные нет? Отвечаю. Эта власть не кечуа и не против креолов. Она принадлежит тем, кто работает. Бедный креол, у которого не было ни асьенды, ни крепостных, ни должников на отработках — он мне не враг. Он такой же, как вы. Учитель, лекарь, писарь — они нужны. Без них у нас ничего не выйдет, и не надо делать вид, что выйдет. Враг тот, кто жил чужим трудом. Не по крови враг — по тому, как жил. Вот это себе и запомните. Живите дружно, не обманывайте друг друга. Остальное приложится.
На этом Уачака закончил, коротко поклонился и сошёл с трибуны. Его место занял Хорхе Фернандес.
— Честные люди Куско и окрестностей! — воззвал он. — Служение государству через армию — это теперь прямой и верный путь к полным гражданским правам. Только тот, кто добровольно и без оговорок отдал свою жизнь на службу государству, имеет право определять его политику — как внутреннюю, так и внешнюю. У каждого из вас есть возможность стать сеньором — не по рождению, а по пути, который он пройдёт. Пути служения. Вступайте в ряды революционной Армии Воли Народа. Защищайте с оружием в руках свою новую жизнь и становитесь полноправными хозяевами Тьерра Либре.
Дальше он объяснил порядок записи и всё то, что предстоит добровольцам, местами даже сгущая краски. Тем не менее уже в первый день перед всеми призывными пунктами выстроились длинные очереди — и они не укорачивались все последующие недели.
Армия быстро наполнялась новыми людьми.
* * *
Послав всех к чёрту, Патиньо на день вырвался из влажной и душной Лимы.
На маленьком песчаном пляже недалеко от крепости Кальяо он лежал в полном одиночестве. Китайцы-охранники держались поодаль, обеспечивая приватность господина.
Январское солнце припекало. Прохладные океанские волны накатывали и отступали, намывая песчинки по контуру его сухощавого тела. Он жмурился на облака и старался ни о чём не думать. Получалось плохо. Мысли сами возвращались к незаконченному, к тому, что нужно будет сказать и написать завтра.
Чуть больше года назад на этом самом месте Солано скинул одежду и бросился в воду. Океанский прибой сбивал его с ног, волочил по дну, но тот просто смеялся, отплёвывался и снова лез в волны. Патиньо наблюдал с берега и думал: негоже так для великого посланца Виракочи. Потом поправил себя: негоже для серьёзного человека вообще. Но Солано ответил тогда:
— Я бо́льшую часть жизни был серьёзным и солидным человеком. Дай мне отдохнуть от этой маски и побыть мальчишкой.
И вот теперь самому Патиньо хотелось побыть мальчишкой. Просто лежать на песке и не быть никем. Ни бывшим секретарём покойного диктатора. Ни революционером-подпольщиком. Ни жёстким хозяином страны.
Не выходило. На краю сознания всё равно звучал голос, отдавались распоряжения, формулировались приказы — коротко, чётко, безапелляционно. Он узнавал этот голос. Слышал его много лет — сначала снаружи, по отношению к себе, теперь изнутри, в адрес других. Но по-другому он не умел.
С уходом армии в поход на Альтиплано во главе с Уачакой подконтрольное Лиме Перу сначала выдохнуло, а потом начало пробовать Патиньо на прочность. С каждой неделей замедлялась реакция на его распоряжения, рос саботаж даже в собственном аппарате. Чото докладывал об усилении бандитизма. Нападения на сельских активистов и курьеров из единичных стали постоянными.
Столичная интеллигенция, в целом переварившая новую идеологию, осмелела и требовала созыва конституционного собрания — разумеется, всенародного и равного. Это было крайне несвоевременно. Но Патиньо не хотел закручивать гайки и затыкать рты — не стоило ссориться с теми немногими, кто не держал нож за спиной. Поэтому отговаривался военной обстановкой. Идея «не служил — не гражданин» пока играла на руку: все потенциальные граждане стояли под ружьём и участвовать в политических процессах не могли.
Внутренние проблемы были не единственными. Эквадор, принявший