Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин

К реке подбираемся очень аккуратно: на расположенном метрах в трехстах правее каменном, добротном мосту царской постройки расположился стационарный немецкий пост, регулярно запускающий в воздух «люстры». И каждый раз, когда густые вечерние сумерки рассеивают осветительные ракеты, мы с Олей останавливаемся, стараясь не выдать себя лишним движением — береженого, как говорится, Бог бережет.

Ночные купания в таких условиях остались без каких-либо последствий, но все же, краем глаза я полюбовался красотой едва ли не обнаженного тела казачки. Ну, плюс и сам насладился свежестью прохладной к вечеру речки, хотя бы частично смывшей грязь и пот, а также хорошо взбодрившей. Быстро одевшись, мы поспешили уйти в сторону от моста, где приходилось хорониться от «люстр», после чего уже пошли в рост, в стороне от железнодорожного полотна. Как бы невзначай взяв девушку за руку, уже не отпускаю ее — а Мещерякова и не пытается освободиться. Сердце вновь наполняется трепетом от волнующей близости смелой красавицы, которой я уже успел признаться утром в любви, получив и ответное признание. Однако за время погони мы вроде бы отдалились, сосредоточившись прежде всего на выживании и бегстве. Но вот, душевное волнение вновь вернулось — благо, что обманчиво тихая ночь позволяет хоть ненадолго, но забыть о войне.

— Ром, а ты расскажешь о себе?

Здрасьте, приехали. Хотя личных вопросов от Ольги конечно стоило ожидать, и примерный ответ я уже успел набросать в уме, подогнав свою историю под реалии двадцатых, тридцатых годов.

— Да мне и рассказывать о себе особо нечего. Родом я из Ливен (правда). Отца нет. Погиб… После Гражданской, с басмачами воевал (на самом деле он ушел из семьи, когда мне было четыре года, и с тех пор отделывался от нас с мамой алиментами, даже не пытаясь принять хоть какого-то участия в моей жизни; отчим же, тихий и рассудительный дядя Валера, стал частью семьи лет шесть назад). Мама — бухгалтер на заводе (ну практически правда). Братьев-сестер нет. Окончил школу, поступил — тут с губ едва не сорвалось запретное «универ», но быстро запросив справку у помощника, решил выдать что попроще — в техникум.

— Ух ты, техникум? А на кого?

Восторг в голосе казачки звучит неподдельный — а вот что ей ответить⁈ Признаться, что на экономиста? Блин, что придумать то…

— Учителем хотел стать. Математики.

Девушка крепче сжала мою ладонь:

— Ром, а какой ты оказывается, молодец! Учитель — профессия серьезная, так и директором школы стать можно!

Так, похоже, мой экспромт прокатил. Надеюсь, тестирования по точным наукам мне никто не организует…

Не организовали. Мещерякова неожиданно оступилась, едва не упав — но я успел придержать казачку, тесно прижав стройную красавицу к себе. Ее полные губы оказались совсем рядом с моими… И та самая искра, которой не хватило утром, чтобы разжечь самоубийственный тогда пожар страсти, ярко полыхнула ночью, когда покров тьмы укрыл землю, скрыв и нашу любовь от посторонних глаз.

Мои губы переплелись воедино с девичьими на несколько томительно-сладостных минут, за время которых я так и не смог насытиться поцелуями с любимой — зато разум мой затуманился, и я совершенно потерял над собой контроль. Когда и как мы легли на землю, сняв ремни и карабины, я так и не понял — и уж тем более этого не поняла Оля. Но в какой-то миг мы оба оказались также и без гимнастерок — и крепко прижав к себе девушку, едва ли не до боли стиснув ее в своих объятьях, я почувствовал как крепкие, тугие груди казачки уперлись мне в грудь — и от этого мне вовсе сорвало крышу. Я жадно прильнул к ним губами, лаская их поцелуями, покусывая их, крепко, но не до боли стискивая в ладонях, все сильнее шалея от приятной упругости женской плоти, от нежности ее бархатной кожи…

То, что мои галифе и трусы оказались спущены, я осознал, когда ночная свежесть холодком обдала пах — но это лишь усилило восторг и предвкушения скорой близости. Но в тот миг, когда мои ладони заскользили вверх по стройным, крепким ножкам девушки к ее мягким и одновременно тугим бедрам, задирая при том юбку, Оля вдруг пронзительно вскрикнула:

— Нет!

Я аж опешил от неожиданности.

— Оль, ты чего⁈ Я же утром тебе не соврал! Я тебя люблю! А ты ведь сама говорила, что по любви — можно!

Но успевшая уже сесть и одернуть юбку казачка ответила мне твердо, хотя в голосе ее и сквозят извиняющиеся нотки:

— Ром, я так не могу.

— Почему⁈

В моем голосе столько искреннего недоумения, что девушка невольно усмехнулась, после чего заговорила мягче и как-то… ранимо-женственнее что-ли:

— Потому что я боюсь.

Прозвучало неожиданно серьезно и искренне — так, что меня проняло до самого нутра. И все же я попытался ее как-то переубедить, развеять сомнения:

— Но…

— Ром — Мещерякова заговорила тверже, и я уже загодя понял, что моя попытка обречена на провал — ты говоришь, что любишь, и я тебе верю. Ты делом доказал, что способен на поступок, ради меня… — тут голос казачки дал слабину, став необыкновенно теплым, и дальше она продолжила ворковать мягче, стараясь именно что убедить в своей правоте — но ведь поступок, это еще не вся жизнь! Пойми, я боюсь — и не только этой боли. Хотя ее я тоже боюсь. Очень.

Прозвучало как-то по-девичьи трогательно, невольно вызвав в груди волну нежности. Между тем, девушка продолжила:

— Но самое страшное, чего я боюсь — это жить обесчещенной, в блуде, в позоре. Пойми, когда я говорила про женскую честь — я ведь говорила серьезно, это для меня не пустые слова. Сколько пришлось пережить, чтобы пройти мимо всего этого, когда… Когда на моем пути оказывались мужчины, желавшие только использовать — и ничего не дать взамен.

Тут в словах Ольги звучит неподдельная боль, и я понимаю, точнее чувствую теперь то, что она меня убедила. Уже.

— И если ты любишь — действительно любишь — ты сможешь подождать, пока мы не станем супругами. Иначе это уже не любовь.

В голосе казачки на этот раз сквозит просто стальная убежденность в собственной правоте, которой возразить просто нечего. Да я и не пытаюсь:

— Да, понял я тебя, понял… И не возражаю. Просто все это… — тут я жестами указал на ее манящую наготу, потом на себя, в частности