Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
На него налетели всем скопом, выбили нож из руки, повалили наземь. Одноглазый взвыл, когда ему с размаху наступили на кисть тяжёлым башмаком.
— Живым берите! — крикнул я.
Мартыну ещё разок дали прикладом по хребту и принялись вязать. Одноглазый злобно матерился, оскорбляя всех вокруг, но его никто не слушал.
— Ведите к Зауэру, — распорядился я. — Сенька, Кирилл. От пленного ни на шаг, ясно? Остальные за мной.
За спиной громко затрещало, горящая крыша сарая провалилась вниз, огромный столб искр взметнулся в небо. Несколько упало мне на мундир, и я смахнул их ладонью. Другие крыши тоже горели.
Кое-где ещё постреливали, но противник рассыпался и потерял волю к сопротивлению, кого-то поймали караульные, кто-то ушёл через дым. Проверять каждую щель не было возможности и времени. Надо было бороться с огнём.
У колодца распоряжался Иваныч со своими нестроевыми. Старик стоял, уперев руки в поясницу, и орал так, что мне вспоминались мои первые деньки в рекрутчине.
— Куда прёшь, дубина⁈ Не видишь, тут вёдра передают! А ну, шибче, не тяните! Захарка, ещё людей веди, все же погорим, ети вашу мать! — во весь голос рычал каптенармус.
Заметив нас, Иваныч приободрился.
— Вася… Тьфу, ваше благородие! Тут фуры оттащить надобно! Не то от них огонь дальше перекинется! — крикнул он.
Две телеги уже потихоньку дымились.
— К большим воротам, за каменную стену! Здесь ничего не оставлять! — распорядился я.
Пришлось впрячься вместо тяжеловозов, и я сам взялся за борт фуры, толкая её плечом. Пороховой погреб находился совсем близко, по меркам пожара, и я старался о нём не думать. Ладно хоть ветер нёс искры в другую сторону.
Горело ещё долго, и сражаться с огнём оказалось не в пример тяжелее, чем с неприятелем. Рапорт о случившемся я даже не смог написать сам — обожжённые руки не могли удержать перо, так что пришлось впервые воспользоваться услугами Прохора Семёнова.
Потеряли мы одного убитым и четверых ранеными, обожжённых и наглотавшихся дыма даже не считали. Из нападавших убили пятерых, четырёх взяли живьём, включая Мартына. Остальные разбежались и затаились в городе.
Сарай с фуражом сгорел целиком, несколько фур утрачены безвозвратно, мучной магазин лишился крыши, запасы подгорели и намокли. Но зато порох и основную часть продовольствия мы сберегли.
Как выяснилось после допросов, нападение готовили заранее, мы просто вынудили негодяев поторопиться. Одноглазый собирал людей, платил им, распределял. Деньги на всё выделял Краузе.
А когда я явился к Мейендорфу с докладом, у него сидел Затевахин.
— Ваши люди покидали назначенные места, прапорщик, — заметил он, когда я окончил доклад.
— После передачи поста караульным, Зауэр подтвердит, — парировал я.
Подпоручик Клеркер, который тоже присутствовал, разложил схему дворов и показал всё на ней.
— Выходы удержаны, припасы сохранены… Ну, почти. Однако, без караула и усиления охотники бы дворы не перекрыли, — сказал он.
— Впредь согласовывать перемещения. Капрала представить к награде, — спокойно сказал Мейендорф.
Следующие две с лишним недели прошли в суматошной возне и ликвидации последствий. Проверяли адреса, искали Краузе, расспрашивали возчиков и арестованных. Я участвовал в поисках урывками, когда было время, и злился, что приходится ждать неизвестно чего.
Известие о Пальциге пришло внезапно, как гром посреди ясного неба.
Принёс его прапорщик Ангелов, сияющий, как золотой рубль.
— Виктория, господа! — ворвался он в офицерское собрание. — Салтыков пруссака разбил!
Все замерли, уставившись на него.
— Двенадцатого, у Пальцига! Веделя побили, пушки взяли, в штабе донесение читают! — добавил Ангелов.
— Виват! Ур-ра! — заорали все. — Виват Салтыкову!
Я орал вместе со всеми, одновременно испытывая искреннюю радость и чёрную зависть. Там была настоящая баталия, с барабанным боем, знамёнами, тысячами людей. А мы тут сторожили амбары и нужники.
Вечером Далевский собрал офицеров, пили за государыню, за Салтыкова, за победу. Капитан был весел, даже почти не прикасался к своей палке. Ефимов пьяно и громко рассуждал, что Фридриху теперь точно конец. Я не спорил.
Ночью меня, чуть пьяного, нашёл посыльный фон Беренса. Пришлось взять себя в руки и идти. Аудитор, казалось, один из всего полка не праздновал победу.
— Краузе нашли, — сказал он без лишних предисловий. — Место проверено. Завтра получите людей и приказ на выход.
— Есть, — ответил я.
Альберт фон Беренс внимательно посмотрел на меня.
— Уж потрудитесь не упустить, господин прапорщик, — тихо сказал он.
Глава 21
Повинуясь какому-то наитию, я написал ещё одно письмо Марье Андреевне перед тем, как идти в логово врага. Рассказал про Пальциг, в обтекаемых формулировках рассказал про нашу операцию и арест Колесникова, которого она, как заместителя капитана Миронова, точно знала. Убийцу мы, конечно, пока так и не нашли, Колесников в убийстве не сознавался, но интуиция точно говорила мне, что это он, и никто другой.
Брать господина Краузе отправились отрядом в полтора десятка охотников, в усиление которым было придано пять казаков. Место уже разведали до нас, со всей осторожностью, так что весь расклад был у нас на руках. Арендованный торговый двор в нескольких верстах к западу от Познани, шесть человек постоянной охраны.
Шли налегке, с собой взяли только оружие и боеприпасы, позади ехала телега, на случай, если обратно придётся везти арестованных. Краузе приказано было взять живым, но насчёт невредимого никакой речи не было, а я собирался поквитаться с ним за всё. Вообще за всё.
Командовал этим борделем на выезде я, единолично, и пятеро прикомандированных к нам казаков хоть и смотрели на меня с высоты седла, приказов слушались беспрекословно. Взяли их не за красивые глаза, после двух упущенных подозреваемых кавалерия нам необходима, как воздух, а тянуть с захватом было нельзя. После разгрома в Познани и волны арестов им тут делать было уже нечего, и в скором времени вся сеть либо уйдёт вообще, либо заляжет в глубокое подполье.
— Всё понятно, ваше благородие, никого не упустим, — заверял меня молодой