Коновал - Виктор Гросов
А в мешке оставлять нельзя.
Если вещь просто украли, вор выбрал удивительное место для хранения. Если ее положили сюда специально, рано или поздно кто-то должен был предложить поискать именно здесь.
К двери подошли новые стражники. Один негромко назвал другого по имени, затем люди поменялись местами.
Я так и сидел на лавке, держа запону Елены Ивановны в ладони.
А я только начал успокаиваться, входить в местную жизнь, наслаждаться работой…
Глава 17
Ночь я провел скверно. Золотая запона лежала под рубахой, завернутая в кусок полотна, и при каждом шуме за дверью я просыпался с одной мыслью: пришли. За ночь несколько раз менялась стража, кто-то проходил через двор, один раз возились у соседнего сарая. В клеть никто так и не вошел.
К рассвету вариантов осталось немного. Пойти с находкой к Зюзину я не мог, тот не будет вникать, быстро назначит виновного и все. Выбросить золото во дворе еще хуже: найдут возле нашего ночлега, а там доказывай, что не верблюд. Хранить дальше тоже нельзя. Значит, запоне надо вернуться к хозяйке и желательно без свидетелей.
Я точно помнил ее на Елене. Красный камень у горла, мелкий жемчуг по краю; такие вещи мой глаз замечал хотя бы потому, что среди имущества Сухого ничего похожего по цене отродясь не водилось. Следовательно, украшение сняли уже вечером. После этого кто-то добрался до моего дорожного мешка, развернул одежду и спрятал запону.
Кто именно, я пока даже гадать не буду, сначала факты, потом версии. Если жеребец вдруг начинает хромать, нормальный человек смотрит ногу, а не придумывает ему болезнь. С людьми хотелось поступать так же, хотя они сильно усложняли работу.
Во дворе начали собираться еще до рассвета. Конюхи выводили лошадей из сараев, возницы подгоняли телеги ближе к воротам, кухонные люди раздавали хлеб тем, кто успевал поесть. Из дома, где ночевала Елена Ивановна, женщины выносили вещи.
Меня такая суматоха устраивала. Пару, предназначенную для повозки Елены, вывели одной из первых, и я пошел к ней совершенно законно. После ночевки осмотрел ноги, провел ладонью по плечам, проверил, как лошади шагают. На правой кобыле подкладка под хомутом сбилась к краю. Возница снял хомут, поправил ее и снова запряг.
Пока занимались лошадьми, я краем глаза следил за погрузкой. Два сундука вынесли закрытыми. Рядом с повозкой поставили широкий дорожный короб, куда женщины складывали то, что могло понадобиться в пути: теплую накидку, платки, рукавицы, пару небольших свертков. Его пока оставили открытым, потому что из дома продолжали что-то приносить.
Туда я и собирался вернуть запону. Лезть в запертый сундук было бы безумием, а среди одежды золотая застежка могла смотреться гармонично. В дороге такое случалось постоянно: вещи снимали в одной повозке, ночью уносили в дом, утром собирали заново.
Аксинья находилась возле короба почти все время. Она проверяла, что уже вынесли, отправила одну женщину обратно в дом, велела другой отнести узел к соседнему возу. Я занимался кобылами и ждал, стараясь лишний раз в ее сторону даже не смотреть.
Удобная возможность сама появилась. Аксинью позвали к повозке Елены, одна служанка ушла в дом, вторая понесла сверток. Возница в это время полез под передок проверять крепление упряжи. Возле открытого короба на несколько мгновений никого не осталось.
Я снял с седла ремень и пошел вдоль телеги, держа запону в ладони под полотном. Возле короба нагнулся, переложил край меховой накидки и сунул маленький сверток между ней и сложенной одеждой. Полотно тут же забрал обратно.
На все ушло несколько секунд, а внутренние часы отсчитывали вечность.
Когда я выпрямился, Аксинья уже шла обратно. Она посмотрела сперва на меня, потом на упряжь.
— С лошадьми что?
— Да все хорошо.
Она больше ничего не спросила. Подошла к коробу, сама уложила сверху еще один сверток и подозвала двух служек. Те закрыли крышку, подняли короб и поставили его на повозку.
Запону никто не увидел.
Я вернулся к своему мерину, пристегнул ремень и только тогда обнаружил, что пальцы крепко сжаты. А ведь в прошлой жизни мне доводилось вытаскивать из собак рыболовные крючки, принимать тяжелые роды и ловить перепуганную овчарку в процедурной. А вот спрятать кусок золота среди женских вещей оказалось нервным занятием.
Обоз тронулся вскоре после восхода. Первые версты я прислушивался к тому, что происходит позади. Вдоль ряда кто-нибудь пускал коня — я ждал окрика. Один из людей Зюзина проехал мимо к передним телегам, потом появился сам Василий Григорьевич. Он остановил растянувшийся участок обоза, поговорил со старшим над возами, отправил двух всадников вперед и продолжил объезд.
В мою сторону он даже не посмотрел. До остановки никто из людей Елены ко мне тоже не подъехал.
На привале вернулась тревога. Женщины открыли тот самый короб прямо возле повозки. Одна достала теплую накидку, другая рылась среди свертков; Аксинья стояла рядом и помогала искать какую-то вещь. Я находился у коней достаточно далеко и видел только руки да верхнюю часть короба.
Сейчас, подумал я. Вот сейчас.
Женщина нашла то, что искала. Короб снова закрыли.
Вот так, Арс, никто не позвал.
После этого я задумался. Если кто-то рассчитывал устроить обыск утром, спрятали ее на редкость глупо. Я мог полезть в мешок еще ночью, мог отдать одежду Савелию, переложить вещи на другой воз или оставить все до монастыря. Человек, придумавший подставу, скорее всего, и рассчитывал, что несколько дней я вообще не доберусь до этого свертка.
Тогда торопиться ему незачем.
На этом я заставил себя остановиться. Придумывать, что должно было случиться через день или два, можно до бесконечности. Фактов пока хватало только на то, что запону у меня могут найти позже. При каких обстоятельствах — понятия не имею.
Пришлось вернуться к работе. Савелий показал кобылу, которая плохо ела, и я прошел с ней несколько десятков шагов, осмотрел рот, живот, осмотрел навоз. Ничего тревожного. Дорога продолжалась, лошади требовали внимания.
К полудню вокруг запоны по-прежнему никто не поднял шум. Зюзин дважды проехал вдоль обоза, занимаясь дорогой. Аксинья оставалась при Елене Ивановне. На короткой остановке сама Елена вышла из повозки пройтись,