Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Вот теперь дам.

И прибавила, уже в дверях, то, за что я к ней с тех пор отношусь иначе:

— Ты в марте сам это правило вывесил. Я по нему и живу.

Двадцать человек Дарья привела тридцатого к семи.

Четырнадцать баб её звена. Четверо подростков. Двое стариков, тех же, что теребили. Груня развела их по Долгой пожне, как на расстиле: пара на полосу, полоса от края до конца.

Тридцатого подняли среднюю партию.

Подъём — это когда ленту сгребают с земли, встряхивают, вяжут в снопы и ставят на просушку, а потом свозят под навес.

Сгребают руками и граблями с тупым зубом, чтобы не рвать. Встряхивают: выходит земля и подгнившая труха. Вяжут слабее, чем на тереблении, чтобы внутри ходил воздух.

Подвод в тот день было шесть. Пестов дал их с условием, что к четырём они уйдут на зерно, и в четыре они ушли, и последние две ходки делали уже на двух. Треста с Долгой шла ровная. Серая по всей длине. Волокно сходило так, как Груня показывала на пробе.

Первого подняли ближнюю с выгона.

Выгон к тому дню начали топтать. Пастух дважды прогнал стадо краем. Пестов ставил мальчишку заворачивать, мальчишка два раза не доглядел. Потоптанное Груня велела собрать отдельно и в счёт не ставить. Вышло около воза. Она была похуже. Местами перележала на плешинах, где земля голая и грело сильнее. Эти места Груня велела вязать отдельно. Связали. Положили под навес с краю.

Второго, в субботу, подняли первую.

Подняли её всю, разом, как я и назначил пятью днями раньше.

Свозили в дождь, под мешками. Под навес она легла последней, к самой стене: места к тому часу оставалось только там.

Под навесом к вечеру второго стояло всё, что мы взяли с трёх стлищ, и стояло раздельно, по трём углам, с жердями и выжженными номерами, переставленными туда же с полей.

Возов вышло: со средней сорок один, с ближней тридцать восемь, с дальней тридцать четыре.

Дальняя дала меньше всех и по возам, и потому, что два пятна в низине остались непостланными, и потому, что потоптанное с выгона мы в счёт не поставили, а воз этот всё равно кто-то привёз и куда-то положил.

Клавдия Никитична записала все три числа в тот же вечер, и рядом с ними записала даты подъёма: тридцатое, первое, второе.

У первой партии дата стояла одна.

Я на неё посмотрел и остался ею доволен.

Вечером второго Груня взяла из этого края три горсти.

Одну с верху ленты, одну из середины, одну снизу.

Верхняя рассыпалась. Волокно с неё сошло, но сошло короткими клочьями, и на просвет пряди были не длинные, а рваные, и она пропустила их сквозь пальцы и не сказала ничего.

Средняя была хорошая.

Нижняя не отдала волокна вовсе.

Груня сложила все три на доску, рядом, и повернулась ко мне.

— Егор Кузьмич. Эту первой не вези.

— Почему?

— Потому что её первой посмотрят внимательнее всех.

Первый обоз грузили десятого, в воскресенье, ещё затемно, при фонарях. К вечеру под навесом стояли одиннадцать готовых возов; ещё одиннадцать предстояло везти вторым рейсом.

Первой я повёз ту самую партию.

Груня второго октября просила везти её не первой, и я эту просьбу не исполнил, и причину себе тогда назвал такую: если выйдет плохо, то лучше узнать это на первой, пока с двумя другими ещё можно что-нибудь сделать. Причина была не худшая из тех, какие бывают. Но просила она не об этом, и по сей день не знаю, чего в моём решении было больше — расчёта или того, что мне хотелось поскорее развязаться с тем краем навеса, куда я старался не смотреть.

Всего было двадцать два воза груза и одиннадцать возчиков: каждому по одному возу в каждом из двух рейсов. Первый обоз тронулся в понедельник, одиннадцатого, в шестом часу. До Осташина четырнадцать вёрст, а с гружёным возом по октябрьской дороге это четыре часа. В очередь надо было встать до полудня.

Тресту у нас грузили не как снопы и не как сено. Груня велела ставить её рядами, комлями вниз, и перевязывать воз поперёк в двух местах, не перетягивая. Сверху положили мешковину; в дороге она сползала, и её приходилось поправлять.

Дорога в октябре — это отдельное дело, и с гружёным возом она устроена не так, как с порожним. Порожний идёт по колее; гружёный по колее не идёт, потому что колея к октябрю разбита и в ней стоит вода, и возчик всю дорогу ведёт лошадь по гребню между колеями, а гребень этот шириной в ладонь и местами обваливается. Одиннадцать подвод растянулись на полверсты, и передние трижды останавливались и ждали задних, и оба раза, когда воз садился, его вытаскивали не лошадью, а вчетвером, руками, потому что рвать лошадь под грузом на подъёме — значит потерять её на месяц.

Возчиков было одиннадцать, и все одиннадцать знали, что везут, и знали, отчего мы везём именно эту партию первой, потому что в Кулигах к тому октябрю знали всё; и ни один из них за четырнадцать вёрст не сказал мне об этом ни слова, и это молчание было не сочувствием и не упрёком, а тем, что бывает между людьми, когда обсуждать уже нечего.

Приёмный пункт стоит в Осташине, за станцией, и устроен он так: длинный двор, накатанный до блеска, весы прямо у ворот, три навеса вдоль забора и склад с воротами в оба конца, чтобы принятое можно было вывозить, не мешая тем, кто ещё стоит.

Очередь в тот понедельник была из четырёх хозяйств, и мы стояли третьими, и стояли до половины одиннадцатого, и всё это время я делал единственное, что мог: смотрел, как принимают чужое.

Первым стояло Никольское. Их приняли за сорок минут, и, когда возчик шёл мимо нас с квитанцией, кто-то из наших спросил, сколько дали, и он ответил, не останавливаясь: «Единица». Второе хозяйство было заозерское, и с ними Чернов провозился долго, и в конце они спорили, и спорили громко, и уехали с двумя возами обратно.

Даже час с гружёным обозом — работа не пустая, как кажется со стороны. Лошадей надо развязать и дать им сена, но не много, потому что после стоянки им ещё идти; воза надо поправить, потому что за дорогу