Царь. Книга 2 - Никита Хорошев
Игнат откашлялся, польщённый тем, что государь, в который раз, спрашивает его о делах, выделяя среди прочих.
— Ведомо отчего, государь. Печь-кормилица наша дышать должна бы ровно, аки зверь живой. Мужики-то ведь меха руками да ногами на доски топчут: как нажмёшь всем весом — ветер лютый пойдёт в фурму, а как отпустишь, дабы мех духу свежего набрал — так ветер в печи и стихнет. И в ту самую тишь дух студеный с улицы сквозь колошник в нутро горна и тянет, отчего жар печной вмиг падает. Уголь зазря прогорает, а железо стынет и козлится. Не успевает свариться в слезу.
— Воистину в самую суть зришь, хвалю, — одобрительно кивнул я. Физика горения была проста: угарный газ, тот самый агент, что вытягивал кислород из оксида железа, образовывался лишь при постоянном, мощном избытке кислорода и колоссальной температуре. Малейшая пауза, глоток холодного воздуха — и реакция восстановления обрывалась. — Дуновение ветра не должно прерываться ни на миг единый. В печи надобна буря беспрестанная, воющая гулом!
Я уверенно указал на горизонтальный вал, нависающий над мехами. Кузнецы князя изрядно попотели над ним, выковывая нужную мне геометрию. На толстом деревянном бревне были намертво насажены три стальных, изогнутых колена — кривошипа. От каждого кривошипа вниз уходил прочный дубовый шатун-тяга, подвижно соединённый с нижней доской соответствующего меха.
— Воззрите же и узрите силу геометрии! — мой голос прокатился под бревенчатой крышей. — Колена сии железные на валу укреплены не как Бог на душу положит. Разведены они звездою! Меж каждым из них — треть верного круга.
Я видел, как люди принялись щуриться в полумраке, пытаясь сопоставить мои слова с тем, что видели.
— Помыслите же: егда вал сей в быстрое вращение придёт, что содеяться должно? В любой наималейший миг, покамест один мех до предела сжат и с шипением яростным всю мощь свою ветряную в топку извергает, второй уж полпути вниз прошёл, сжимаясь и воздух продавливая. Третий же в тот же самый миг пасть свою разверзает во всю ширь, жадно заглатывая свежий воздух из кузни! И в нашей общей медной трубе, что дыхание их воедино соберёт да в горн поведёт, не будет ни мига промедления! Лишь ровный, гудящий, подобный урагану поток! Без трепыханий и рывков. Уголь в печи вспыхнет и будет сиять белым, нестерпимым для глаза светом, аки солнце в ясный полдень!
— Боже правый… воистину буря неуёмная… — потрясённо прошептал кто-то. Видимо он представил, какую чудовищную температуру можно будет нагнать в замкнутом горне таким дьявольским ветродуем. Железо начнёт плавиться, как воск.
— А с кожей-то как быть, государь? — Тут же спросил Игнат, порадовав меня. — Она ведь от жара да от натуги таковой денно и нощно в три дня рассохнется, трещинами пойдёт, да ветер наружу травить примется!
— Кожу сию обработали, как мною наказано было? — я взглянул на Тихона.
— Так и есть, государь-батюшка! Люди твои измаялись донельзя! В чанах с кипятком ворвань смрадную варили — жир рыбий, да воску пчелиного туда же щедро клали для вязкости. И в том вареве горячем кожи бычьи толстые трое суток мочили, покуда те насквозь зельем не пропитались. Дух ныне в кузне такой, что святых вон носи, зато кожа стала туга, словно пузо сытое! Вода с неё скатывается, не гниёт она и не сохнет даже в самую сушь!
— То не смрад, Тишка. Так пахнут великие свершения, — поправил я многословного артельного. Гидро- и аэро-изоляция сыромятной кожи ворванью с добавлением воска — надёжная технология, дожившая до изобретения синтетики. Эти меха, дублёные рыбьим жиром, прослужат годы, не пропустив ни молекулы сжатого воздуха сквозь поры.
Я подошёл вплотную к среднему гигантскому меху и пнул сапожком его нижнюю, массивную дубовую доску.
— А затворы нутряные? По моему ли чертежу сотворены? — бросил я короткий вопрос.
— «Мудрёные лепестки», как твоя милость их нарекла, государь, — вновь закивал Тихон, радуясь, что сделал всё без изъяна. — В доске нижней, что ходуном ходит, два оконца долотами прорубили. А изнутри, с тылу, прикрыли их лоскутами кожи, самой мягкой да толстой. Прибили гвоздями токмо за край верхний, дабы висели вольно. Коли шатун мех долу тянет, нутро его ширится, пустеет, а воздух из кузни тем же часом внутрь всасывается, кожаный язык отворяя! Оконце настежь — и мех вмиг полон духу! А как шатун доску ввысь толкнёт да мех сожмёт — воздух внутри сгущается, давит на лепесток со страшной мощью, намертво припечатывая кожу к древу да щель затыкая! Ходу назад ветру нет и не предвидится, путь ему токмо один — в сопло печное! И ни единой пружины железной, ни тяги хитрой не надобно! Завсегда само всё отпирает и наглухо запирает ветром!
Дьяки, князь и ключники слушали кузнеца с распахнутыми ртами. Простейший обратный лепестковый клапан, работающий на разнице давлений, в шестнадцатом веке казался им вершиной недостижимого колдовства. Физика вакуума и избыточного давления, работающая автоматически, без человеческого крика и дёрганья за верёвки, с треском ломала их привычные шаблоны.
— Добро. Сие есть непрестанное дыхание огня, — оборвал я их восторженные перешёптывания и зашагал вдоль трансмиссионного вала дальше, в самую глубокую, затенённую часть кузницы.
Здесь, на исполинской, врытой в землю на два метра деревянной раме, был смонтирован механизм, от одного угрюмого вида которого неискушённого человека бросало в холодную дрожь.
Это был хвостовой рычажный молот.
Массивная стальная чушка — тяжеленный боёк весом шестьдесят килограмм — была насажена на конец кряжистого дубового рычага-ратовища, обхваченного стальными кольцами. Этот тяжёлый брус покоился на центральной горизонтальной оси, закреплённой в станинах, так что тяжёлый кованый «нос» молота мог взлетать к стропилам крыши и падать вниз, подобно гигантским разрушительным качелям.
Но самое интересное располагалось с другой стороны оси вращения — там, где брус выдавался назад, образуя длинный, окованный стальной полосой «хвост».
Именно прямо над этим хвостом вращался наш главный, разогнанный шестернями горизонтальный вал.
Ключник Яков, напряжённо вглядываясь в хитросплетение дерева и металла, нахмурил кустистые брови в мучительном недоумении. Человек, всю жизнь ведавший амбарами, сейчас отчаянно пытался постичь мой инженерный замысел. Он сделал несмелый шаг вперёд.
— Государь великий… дозволь слово глупое молвить, — он почтительно, до хруста в пояснице склонился. — А где ж… шестерни? Иные, дабы молоту сему прыти придать?
— И на что ж они тебе понадобились, ключник? — я чуть приподнял бровь, внутренне наслаждаясь моментом лекционно-технической истины.
— Помилуй, государь-батюшка! — Яков всплеснул мозолистыми руками. — Ты ж