Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Про то, что это называется «единая франшизная политика», я ему говорить не стал — не потому, что он бы не понял, а потому, что понял бы и потребовал вывеску, а я не дурак сейчас своим именем подпирать отечественный нелегальный кинопрокат.

Сорок за первый месяц Палыч отдал вперёд, наличными, из коробки из-под конфет — той самой, — и коробку при этом держал так, чтобы я не видел, сколько там осталось. Я не смотрел. Я в этот момент уже считал другое: у меня кончалась чистая плёнка.

Чистая кассета в этом городе стоила полтинник и водилась как осетрина — по слухам. У Ромы в Москве она стоила тридцать, и Люба возила коробки одиннадцатичасовым по чётным, но Роме надо было сначала объяснить, сколько и каких, а объяснить что-либо человеку в Медведкове можно было единственным способом, который в этом веке заменял всю мою прошлую жизнь: заказать переговоры.

Переговорный пункт располагался при почтамте: зал с крашеными панелями, шесть кабин вдоль стены, окошко приёма заказов и очередь, по которой можно было изучать географию страны. Ждали Свердловск, ждали Ташкент, ждали какую-то Лозовую, и дольше всех, часа по два, ждали Москву, потому что Москву ждут всегда и все.

Я взял бланк, встал в очередь и от нечего делать стал смотреть, как работает окошко.

Окошко работало хорошо. За стеклом сидела девушка-оператор и вела этот зал, как диспетчер ведёт узловую станцию: без единого лишнего движения, на три действия вперёд, поверх голов. «Свердловск, не занимайте четвёртую, у вас талон на шестую». «Кто заказывал Ригу — Рига отменилась, деньги в кассе». Зал подчинялся ей полностью, как подчиняются не должности, а компетенции, и я успел подумать, что в той жизни взял бы её начальником смены не глядя, — ровно за секунду до того, как она сказала в трубку:

— Мужчина, не кричите. Вас прекрасно слышно.

С нажимом на слове «прекрасно».

Десять лет. Десять лет моей прошлой жизни эта интонация встречала меня из коридора, с кухни, с пассажирского сиденья: не кричи, я прекрасно тебя слышу. Я стоял посреди переговорного пункта города Стародольска с бланком в руке и слушал, как у меня по хребту, снизу вверх, аккуратно крадется та жизнь.

Девушка тем временем закончила с крикуном, взяла карандаш и воткнула его в причёску над правым ухом — жестом, которым моя жена пятидесяти лет втыкала очки в седую стрижку.

Очередь дошла до меня. Я положил бланк в окошко. На стекле, изнутри, была пришпилена бумажка с машинописью: «Оператор КОРОЛЁВА Ж. В.»

— Москва, — прочла она с бланка. — Три минуты. Фамилия?

— Чья? — спросил я.

Она подняла глаза — молодые, двадцатилетние, еще не те, к которым я привык, — и посмотрела на меня с лёгким профессиональным сочувствием, как на Лозовую, которая опять не соединяется.

— Ваша.

— Фомин, — сказал я и пошёл ждать в дальний угол, к фикусу.

Москву дали через час сорок. «Москва, третья кабина» — объявила она на весь зал голосом, которым мне двадцать лет объявляли, что суп на плите, и я закрылся в кабине, где было надышано тремя поколениями командировочных, и стал слушать Рому.

Рома взял трубку на втором гудке и с ходу, без здравствуйте, сообщил, что коробка будет к среде, а дальше я совершил ошибку: сказал слово «плёнка».

— Чистую бери только TDK, — начал Рома с интонацией, с которой начинают лекцию на три пары. — Хром. Запомни: хром. Остальное — опилки на скотче. Мне тут приносили одну, я её вскрыл, ты бы видел этот подслой…

— Рома. Минута — пятнадцать копеек.

— Не перебивай, это важно. Подслой…

Я слушал про подслой, про осыпание, про то, что бывает с головками от плохого феррума, смотрел сквозь стекло кабины на затылок девушки за окошком и думал, что вон там, в двадцати метрах, сидит человек, на котором я женюсь через восемь лет, если не принять мер. А я хочу принять меры, при всем уважении к бывшей супруге.

Три минуты кончились. Я постучал в стекло и показал ей растопыренную пятерню — ещё пять. Она кивнула, не оборачиваясь, — увидела в отражении, — и где-то на невидимом мне пульте продлила мне разговор.

Двадцать чистых, TDK, в коробку к среде, деньги конвертом через Любу — до этого места мы с Ромой добрались на одиннадцатой минуте, из которых плёнке было посвящено девять. Я вышел из кабины мокрый, заплатил рубль шестьдесят пять и уходил из зала с чувством человека, который сходил в собственное прошлое по тарифу пятнадцать копеек минута.

Гриша продержался девять дней.

Сначала, когда я приехал к нему в красный уголок с тем же предложением, он выслушал меня, не выключая телевизора, и отказал с высоты своего «Фуная»:

— У меня аппарат японский. У меня канал свой. У меня свежак.

— Свежак у тебя четвёртым поколением, Гриша. И канал твой — это Эдик у «России», я его знаю в лицо.

— Иди, — сказал Гриша, — торгуй у себя.

Я пошёл. Торговля у меня шла. А через девять дней, в четверг, Гриша пришёл на Заводскую сам — в свитере с оленями, с лицом человека, у которого очередь у торцевой двери усохла до шести человек, потому что общага бегала теперь на Черёмушки, к Палычу, смотреть цветного Мёрфи.

Торговался Гриша долго и по всем правилам восточного базара, только базара у нас не было: был прейскурант.

— Мне как первому клиенту скидка положена!

— Первый клиент — Палыч.

— Я в городе первый начал!

— Поэтому с тебя сорок. Как со всех.

— А чего это как со всех, если я…

— Гриша, — сказал я, — условия одинаковые, потому что на одинаковых условиях никто ни на кого не в обиде. Ты мне ещё спасибо скажешь за то, что тебе нечего будет выторговывать у Палыча, а ему у тебя.

Этой мысли Гриша не понял, но почувствовал в ней глубину и сорок рублей отдал. А в дверях я добавил последнее условие, бесплатное:

— И кино на перекур больше не останавливай.

— Это моё кино! — взвился Гриша.

— Моё, — сказал я. — Ты его арендуешь. Хочешь есть — ешь до сеанса.

В почтамт я теперь ходил через два дня на третий: тираж требовал Москвы, как мартеновская печь требует руды, — постоянно и без выходных. Про график операторов я узнал на второй раз: смена в смену, и в чётные за стеклом сидела Королёва Ж. В., соединявшая Москву за три минуты, а в нечётные — женщина по фамилии Пыжова, при которой Москва наступала со скоростью ледникового периода.